«Кохинор – Беркуту (новый шифр на новой частоте):

– Вооружённые силы Королевства не испытывают недостатка в вооружении. В состав четырёх армий входит 60 000 человек. Крупнейшей по численности является армия Бурапхи, в составе которой 5 дивизий, а также ряд нацистских батальонов, особенно идейных и мотивированных воевать, находящихся в прямом подчинении верховного главнокомандования вооружённых сил Таиланда.

В том числе 2 моторизованных кавалерийских батальона, артиллерийский батальон, батальон связи, инженерный батальон и танковый полк.

На вооружении артиллерии – зенитные автомобили системы „Крупп“, современные гаубицы производства шведского концерна „Бофорс“ и полевые орудия. Ударный кулак авангарда представляют 60 вооружённых пулемётами танкеток „Карден-Лойд“ и 30 лёгких танков „Виккерс“.

Для военных действий в районе передовой планируется использовать 140 самолётов, в том числе 24 лёгких бомбардировщика „Мицубиси“, 9 средних бомбардировщиков „Мицубиси“, 25 истребителей „Кёртисс Хок“, 6 средних бомбардировщиков „Мартин“ и 70 лёгких бомбардировщиков „Корсар“».

«Беркут – Кохинору:

– Нападение союзника Японии на союзника Германии обречено усилить германо-японские разногласия. Мы надеемся на это, и просим вас максимально содействовать. Пересылаем вам данные по развёртыванию и технические характеристики по франк-вишистской технике в Индокитае.

Обратите особое внимание сиамского Генштаба на технические паспорта основного французского танка FT–17 (указаны его слабые места), на особую опасность новейших летающих лодок „Луар 130“ и новейших истребителей Моран-Солнье МС. 406. Остальные типы вооружений в руках французов представляются устаревшими».

«Кохинор – Беркуту:

– Начало войны планируется классическим для фашизма способом: фабрикацией приграничного инцидента. Для имитации нападения французов на Сиам избрана приграничная деревня Аранья. Там будет симулирован бой, после чего, незамедлительно, переходят в наступление ударные кулаки, армии Бурапхи и Исана, которые двинутся, соответственно, на территорию Лаоса и Кампучии».

«Беркут – Кохинору:

– Помните, что от реализации этого плана зависит спасение России в грядущей мировой войне. Запрашивайте любые средства, необходимые вам для его продвижения!»

* * *

Небольшой городок Мэйхонсон в северо-западном углу Таиланда, сказал бы «медвежьем», но медведи там не водятся, тогда ещё ничем не знаменитый, стал эпицентром операции «Кувшин». Мне он и сейчас порою снится – хотя если отбросить мои личные переживания, то ничего особенного в нём нет. Мэйхонсон – хоть вроде и центр провинции, мне предстал очень тихим местечком, где единственная забава – базар.

Такой привычный тайский базар, сборный и разборный, составляемый поутру из «макаша», то есть тележек или переносных лотков, где тайцы размещают маленькую кухню или готовые блюда. Базар благоухал уже знакомо мне – терпкими фруктами и пряностями, сомтамом, пхаттаем, шашлычками и куриными ножками, жирными блинчиками-роти. Всё это кипит на развале, торгуется, а потом услышишь странноватый для русского уха пароль «кабан» – и моментально площадь пустеет, словно бы ты ходил среди призраков. Разгадка проста: слово «кабан» на тайском – означает «пошли домой». И торговцы, сказав его, растаскивают свои макаши под навесы жилищ.

Впрочем, даже и днём, и даже на рынке (то есть в оживлённейшем месте), в Мэйхонсоне было намного спокойнее, чем в Бангкоке, никто не кричал, не зазывал. Ощущалась сразу на въезде деревенская пастораль. Цены на всё – в два раза ниже столичных. А с приходом сумерек Мэйхонсон словно бы вымирал, и только его бесчисленные собаки выли в ночи, тоскливо, как будто бы оплакивая своих хозяев…

Я был в восприятии городских (по виду скорее деревенских) властей крупным королевским чиновником. И потому сполна тут пострадал от одной странной черты тайского гостеприимства: чем бы тебя ни угощали, что бы ты ни ел, целая толпа стоит над душой, следит за каждым твоим движением, напряжённо отслеживает каждый проглоченный кусок и спрашивает: вкусно ли это? Понравилось ли мне именно вот это? То есть не один раз, как у нормальных людей, и даже не по поводу каждого блюда, а по поводу всякого кусочка…

Я там немного похудел – как-то диковато есть в такой обстановке, хотя офицер связи Мали объяснила мне, что они очень стараются угодить…

Мэйхонсон, как центр операции, я выбирал в весьма почётной компании, а именно – в обществе самого сиамского фюрера, в четыре руки высчитав по карте, что городок находится в 20 верстах от северо-восточной бирманской границы.

– Хорошее место? – спросил Пибул задумчиво.

– Лучше не придумаешь. И для набора иррегулярных войск – самое подходящее!

– Фан Кло, мы столько лет и сил потратили, чтобы сделать нашего солдата и офицера на европейскую колодку, а теперь этот ваш странный план: набрать дикарей, чтобы бегали вблизи фронтов по джунглям. Вы уверены, что это полезно?

– В любом случае, ваше высокопревосходительство, хуже не будет.

Оформив поход нескольких эскадронов в Мейхонсон как «учебный рейд», я взял с собой в «ближнюю команду» самых надежных белоэмигрантов. Некоторых помнил ещё по 19 году, других по Германии: до чего же мир тесен! Тряхнул с пальца скупостью мужской слезы:

– Как же вы все постарели, черти!

– Да и ты, Александр Романович, не молодеешь!

В строю на меня весело и дружелюбно поглядывал Миша Беблонский.

– Ну, дай я тебя обниму! – сказал я, наплевав на все законы армейской иерархии и дисциплины. – Сколько лет, сколько зим!

– Александр Романович! Не думал уж, что на этом свете свидимся… Видимо, заговорённый ты!

– От заговорённого слышу!

И мы поскакали во главе длинной змеевидной кавалерийской колонны на запад – среди самых высоких в Таиланде гор и густых джунглей. Один алюминиевый бидон с бакинской нефтью я вез притороченным к собственному седлу. Второй – достался в багаж Мише Беблонскому.

Так мы и шли на рысях, наследниками Марко Поло, через самые глухие и малонаселенные районы Дальней Азии. Приличных дорог тут не водится – только тропы для вьючных животных. На ниточку этих троп, как бусины, нанизаны редкие деревни загадочных племен, живущих ещё в седой древности, почти в каменном веке, разбросанные в горных долинах, вдоль труднодоступной границы Сиама и Бирмы.

В этих краях больше всего завораживают взгляд и воображение их знаменитые водопады, которые, кажется, нарушают все законы гравитации и оптики. За эту чарующую красоту путник платит дорожными издержками: карабкаясь по скользким камням и склизким корням деревьев под противной моросью, которая то ли дождь, то ли рассеянные на всю округу брызги обезумевшей в прыжке со скалы реки…

В таких местах лучше понимаешь, как складывался и чем дышит буддизм – потому что молочные туманы бирманских гор всё видимое делают зыбким, а сколько-нибудь отдалённое – невидимым. Без опытных проводников рискуешь потерять здесь и пространство, и время, в неизвестно чём и неизвестно где.

Из мутной, курящейся над камнями, выползающей из всякого прогала зелёной безумной путаницы лиан, сыворотки выплывали нам навстречу то королевские каменные ступы по обочинам (ступа – один из священных буддийских символов), то худо ограждённые гряды цветной капусты, то высеченные из гранита серые, шершавые, местами как бы заплесневевшие лишайниками монументы слонов.

Пальмовые заросли распадков сменялись по мере подъёма тиковыми лесами, а на высоких перевалах вдруг ударял по носу давно забытый запах таёжной хвои: ели и кедры.

– Россией пахнет! – упоённо кричал мне Беблонский, молодцевато гарцуя в седле на кривой тропе, на которой категорически возбраняется джигитовка: прямых участков тут нет и 50 аршин. Люди со слабой психикой могут сойти здесь с ума: бесконечный серпантин, углы, углы, повороты, повороты, то ли ты едешь по кругу, то ли задом наперёд, то ли вообще в никуда…

Привычные, что в Сиаме не простынешь, – мы очень болезненно ощущали горский холод, кутались и как можно более плотно, с нервным натягом, заправляли штанины в сапоги. При этом конная езда по серпантинам – сама по себе далеко не удовольствие: кони боятся, сбиваются с шага, всадников в седле мотает из стороны в сторону, как бутон в проруби.

Непривычные к горным рейдам люди довольно быстро начали зеленеть от «морской болезни» в очень далёком от всякого моря краю. Включая и меня, увы! Улыбался изо всех сил, чтобы не показать готовности желудка с минуты на минуту вывернуть всё своё содержимое…

Когда солнце растапливало белое покрывало туманов, то с перевалов открывались нам захватывающие дух виды на горы и долины. Казалось, что с высоты обрыва нам до самого края земного видны панорамы безлюдного криволесья.

Однако эта зеленая пустыня была на самом деле обитаема, в связи с чем местная королевская полиция предупредила нас, чтобы мы были «особенно аккуратны».

– Мало ли чего горцам в голову взбредёт? Они там странные…

Мы втягивались змеевидной конной колонной в края «сиамских казаков». Здесь, в глубине непроходимых джунглей, селились в основном нетайцы. Местное население составляли тогда несколько крупных лесных племен: карен, мэо, лису и лаху. «Казаками» – пахарями и военнослужащими сиамского короля они стали примерно 100 лет назад, когда пришли в эти горные долины из Тибета.

Кого гнала нужда, кого враги. Многих вышибла с насиженных мест маньчжурская династия Китая. Корона Сиама дала беженцам лаху и мэо – помощь и защиту. За сто лет «казаки» из Тибета обжились здесь, отстроили себе большие хижины из бамбука, с крышами из пальмовых листьев. Теперь к массивным и часто кривым сваям, на которых стояли дома, лаху привязывали вьючный скот.

Внутри – на щелястых бамбуковых полах нас по вечерам потчевали жареными кузнечиками, рисовыми тараканами и другой чудо-едой те лаху, которые остались в селеньях нас встречать по законам феодального чинопочитания. Но были и другие лаху, которые провожали нашу колонну повсюду, как тени, – мы чувствовали их незримое, но явственное присутствие…

На перевале Киу-лом («Труба ветров») нам преградил путь отряд «красных лаху» – наиболее сильный туземный отряд иррегулярной армии в этой части страны. Чтобы показать свою силу, «красные лаху» начали не с переговоров, а со стрельбы поверх голов, благо с ребристых склонов перевала это было делать очень удобно.

По скорости и звуку стрельбы я рассчитал, что имею дело с кремниевыми гладкостволками XIX века.

Миша Беблонский рвался в бой:

– Александр Романович, дайте душу отвести, пулемётом эту красную сволочь порезать!

– Стоять! – заорал я, круто забирая поводья. – Стоять, это приказ! Уклонистов стреляю по законам военного времени!

А Мише объяснил негромко, и особо:

– Беблонский, они красные не в том смысле, что они красные.

– Как понимать?!

– Так и пойми: они красные, как глина, а не как коммунисты…

Мои кавалеристы с буддийской невозмутимостью молчали в сёдлах, как желтолицые изваяния. Приятно посмотреть, как при салюте: возле каждого полуэскадрона – бритоголовый офицер в золотых эполетах. Блестит начищенное оружие, блестят надраенные сапоги, блестит пышная амуниция. Парад, а не рейд!

Лошади тоже не шелохнулись. Сказалась моя «кальянная» выучка, метод русской гвардии: когда коня окуривают в стойле пороховыми дымами, чтобы привык и даже совместил с чем-то приятным, например, во время еды. И учат не бояться выстрелов, делая их сперва издалека, а потом каждый раз на несколько шагов ближе. Хорошо обученный «кальянным методом» конь пьёт из ведра, не прерываясь, даже если стрельнуть у него под ухом!

Тот день доказал, что под нами были уже не ипподромные кобылы, а настоящие боевые звери, для которых выстрелы и боевые барабаны дикарей – словно сено и солома…

Лаху стрелять прекратили. Из-за отщепа скалы показался местный начальник с допотопным, громоздким и плоским револьвером времен покорения Дикого Запада.

– Мы не стреляем! – крикнул он мне на ломаном сиамском. – Теперь мы видим, что вы не англичане!

– И как же это вы увидели?! – сердито проорал я. – Неужели утерли свою трахому и разглядели королевские мундиры?!

– Нет! – радостно, совершенно не обидевшись, ответил красный лаху. – У англичан лошади под выстрелами метаться начинают…

Я скромно потупил взгляд педагога: моё тщеславие конного инструктора было удовлетворено…

Красный лаху спустился к нам, будто и не палил минуту назад в наш строй, и церемонно, сложив ладони, поклонился. Я вручил ему командировочные документы, хотя не был уверен, что он умеет читать. Но он не только умел читать, но и разбирался в политической обстановке.

Постепенно собирались вокруг меня и другие бойцы «тайского казачества», этих естественным образом образовавшихся «граничар»[60], – я видел смуглых людей в одеждах из домотканых и окрашенных вручную тканей. Полосатыми и сложными геометрическими орнаментами мерцали их пледы и накидки с декоративным стеклярусом.

– Господин полковник Фан Кло! – отрапортовал атаман, пытаясь, впрочем безуспешно, изобразить строевую выправку. – Я – Хонг, военный предводитель сводного пограничного полка красных лаху.

Передо мной стояло нечто очень воинственное и коренастое, одетое невообразимо пёстро, как в советских фильмах изображают анархистов, но только с азиатским колоритом. Из-под вольнолюбиво полураспахнутого маньчжурского кителя (из тех, у которых странные вертикальные петли для пуговиц) выглядывало грязное поджарое тело и рукоятка «Мете Дунпа», что переводится как «нож для прогулок в джунглях», с веревочным темляком. Не сомневаюсь, что этот волк с лимонными зубами весьма умел им пользоваться!

Вокруг собирались соратники атамана – в драных и заляпанных, но изначально шёлковых халатах, высоких остроконечных шляпах – лампхоках. Обнаженная грудь и босые ноги у каждого второго, и у каждого без исключения за поясом «дха» – азиатское мачете для прорубания лиан…

– Я приветствую вас, – вычурно и архаично, как и положено провинциалу, начал Хонг, – на территории нашей заставы и прошу быть гостями нашего военного поселка. Посланник короля – желанный для нас посланник. Все мы верноподданные его величества и вдохновлены идеями отца нации Пибула Сонграма о расовом превосходстве тай…

Всё это туземец выпалил в одно слово, а я утёр перчаткой лоб, гадая, уж не мираж ли передо мной? Может ли вот такое – и такое говорить?!

Увы, может.

Дикорастущий фашизм – своеобразный вид разветвлённого и многоликого древа-анчара. Обычно фашизм следует по пятам просвещения, секуляризации, сначала усердно и аполитично зубрит за партой дарвинизм и труды Спенсера, эволюционистские подлоги Геккеля[61], подражает зубоскальству Вольтера, млеет перед музейным черепом поддельного предка-«эоантропа»[62], режет лягушек руками нигилистов… И только нагромоздив в голове все эти теоретические Монбланы гордыни, самодовольства и нарциссизма, отрицающего смысл жизни за пределами нужд плоти, – делает практический, конечный вывод о хищнике как вершине не только пищевой пирамиды, но и всей космической иерархии.

Однако иной раз, в чём я и убедился, семя фашизма летит впереди тени сэра Чарлза Дарвина, обходится безо всякого науковидного демонтажа сакральных табу: в простоте первобытности дикарь изначально «культовыми предрассудками» не страдает.

В бирманских скалах, затянутых зелёной кусачей плесенью джунглей, я сделал для себя открытие: жажде поработить соседа не всегда потребно академическое философское предисловие; иногда таковая томит даже и совсем неграмотных полуживотных…

Босоногие оборванцы с гладкоствольными ружьями, язычники от века, всегда смеялись над нелепостью буддийского непротивления. С первыми же звуками «барабанов освобождения нации» они предались близким их сердцу мечтам о «фермах с рабами» в расово-неполноценной Мьянме… Новая теория очень удобно объяснила то, чего дикарям всегда хотелось, но трудно было выразить связным языком.

– Атаман Хонг, а не слишком ли далеко вы расположили боевое охранение? – поинтересовался я суровым голосом. – По моей карте до границы с Бирмой ещё километров двадцать…

– У нас разделительная полоса с белыми недочеловеками генерала Маунтбеттена (фамилию лорда Хонг произносил на сиамский манер – Мунт Бин Тин). Были столкновения. Обе армии отошли на определенное расстояние. Скажите, а войска генерала Пе Си Ваня всё так же угрожают нашей стране с юга?

– Нашей стране, – сказал я мрачно, тоном, не допускающим возражений, – угрожают в первую очередь расхлябанность, недисциплинированность и разгильдяйство! Сколько в полку «красных лаху» людей?

– Около трёхсот… Охотники и пастухи приходят и уходят посменно, так что трудно сказать, сколько в данный момент…

– Вот видите! Какое право вы имели самостоятельно сдвигать границу в джунглях?

– Но, господин полковник, удобство обороны перевала…

– И как вы могли самостоятельно, через голову королевского правительства, вести переговоры с лордом Маунтбеттеном?! Вы не отдельное государство, вы – боевая часть тайской армии, подчиненная общему командованию и единому уставу!

«Я, видимо, старею, – подумалось в тот же момент, – как всё-таки я сейчас похож на моего отца, больше всего ненавидевшего беспорядок…»

– Общее командование в настоящий момент беру на себя, – решил я. – Отведите нашу часть в селение Киулом и позаботьтесь о достойном квартировании…

Теперь в моем распоряжении была целая армия – собственный полк и полк «красных лаху», отчего принимавшее нас в Киуломе племя решило, что настал час счастливого расселения в Мьянме среди рабов и покорности. Я, однако, не оправдал их ожиданий. Лозунгом дня стало: «Вначале буровые работы, потом – деревни с рабами…»

А уж о том, что в джунглях пойдут буровые работы, я растрезвонил насколько хватило воображения. Об этом знали все в пределах Куилома – и женщины, и дети, – что приехал полковник из Бангкока, бурит землю, оттуда черная вода идёт и горит, если в костер плеснуть…

Всерьёз буровых работ я вести не мог – у меня была с собой только маленькая буровая для артезианских колодцев, да и та сломанная. Но зато я выстроил полк красных лаху вдоль берега здешней небольшой реки и пустил перед ними выше по течению сепию. Вода потекла черным, для красных лаху этого было достаточно. Когда здесь появятся японские разведчики, лаху подтвердят, что чёрная вода текла, а большего мне и не надо.

Я добился чего хотел: через небольшое время нас посетили разведчики лорда Маунтбеттена из соседней британской Бирмы. Бой с ними завязали красные лаху, а конный удар регулярного полка тайской армии завершил их полный разгром в горах.

Разведчики были не англичане, а бирманские «казаки» – мьянма-мэо. Мне стоило немалого труда удержать лаху от преследования рассыпавшегося вражеского отряда – мне нужны были не кости английских наймитов, а их доклад в штабе о наличии тут нефти…

* * *

Красноглазая птичка-истеричка, похожая на маленькую ворону с голубым металлическим отливом, азиатская кукушка, или коэль, устраивает джунглям побудку в 4 утра и, по преданию, спасла Сиам от колонизации. Как рассказывают старожилы, англичане, зайдя в эти края, со всех сторон услышали, что птицы кричат им:

– Go out! Go out!

И поняли, что им тут никто не рад…

На самом деле англичане знают, что им нигде не рады, и кричит азиатская кукушка «кавау-кавау», хотя, не спорю, от этих истошных криков, особенно спросонья, тяжко на душе и в ухе. Рука тянется к револьверу – пристрелить мерзавку, но коэль скрытен, и даже если покажется на глаза – тут же прячется.

Вопли «Go out! Go out!» мы, люди менее впечатлительные, чем англичане из легенды, слушали с атаманом Хонгом у затухающего костра, поздним вечером, в час глубокого заката, под высоким темно-синим сводом быстро темнеющих небес. От него тошнотворно несло застарелой немытостью, зато он угостил меня вкуснейшей в мире (из всех, что я едал) запеченной рыбой. Со всех сторон нас окружали замысловатые силуэты высоких крутобоких гор. Стоит сделать десяток шагов – и вокруг тебя оказывалась прохладная густая чаща…

Прямо перед нами открывался вид на большой спокойный пруд. Вся его матовая поверхность играла и рябилась разноцветными бликами. Воды пруда отражали сотни разноцветных огней ярко освещенного буддистского храма – на другом берегу. Белоснежная ступа высоко сияла над темнеющими силуэтами домов. Сверху, над долиной и горами, резко проявлялись, освещая всю округу своим магическим светом, крупные звезды и острый серп луны. В храме шло богослужение…

– Маут поо чай! – прощебетал мне Хонг, как канарейка, посасывая свою длиннохвостую трубку с опием. – Пиие ан бах!

– Ты думаешь? – канарейкой же присвистнул я в ответ.

– Боятся греха… Есть один грех на свете – жизнь прожить, рабов не нажить… Правильно я говорю, господин полковник?

– Ну… простовато, но с точки зрения теории, в общем-то, да…

– Значит, я – правильный нацист? – с некоторым волнением спросил атаман у столичного гостя. Видимо, его это волновало и сомнения одолевали – так ли он понял политику Хана Раса'дон? Идейный, чёрт! Или, по крайней мере, пытается таким стать…

– Несомненно, Хонг.

– Когда пойдем в Мьянму брать себе поместье? – курским соловьем щебетал на тайском атаман. – В Мьянме хорошие земли, и у женщин толстые зады…

Я вспомнил недавний случай в Италии. Там кто-то из конъюнктурщиков старой католической закваски сбацал песню Faccetta Nera, быстро ставшую популярной. Эдакая легкомысленная песенка о молодой негритяночке, страдающей в абиссинском рабстве и ждущей итальянского солдата – освободителя. Песня стала популярной, её крутили во всех кафе и даже на радио. А потом Муссолини её зацензурил. Это совпало с рядом законов, запрещающих совместное проживание и браки между итальянцами и туземцами Итальянской колониальной империи[63]. Муссолини разоблачил глубинную идеологическую неправоту легкомысленной песенки: в Эфиопию Италия идет не освобождать, а приобретать рабов для своей расы господ.

– Незачем обманывать моих бумажных итальянцев! – ругался дуче. – У них и так слабое на жалость сердце…

Хонг никакой католической закваски не имел, ему и в голову не пришло бы облагораживать лживой песней свои мотивы похода к мьянманским женщинам. Ведь лгут только те, кто, предавая добро, всё же имеют о нём представление. Для первородного злодейства никакая ложь прикрытия не требуется, прикрывать общественным благом свою животную похоть дикарю ни к чему.

Размышляя об этом, я задумчиво попробовал бананы прямо с пальмы, рядом с буддийским монастырем. Бананчики в стране Таи маленькие, но вкус у них великолепный. И с африканскими бананами не сравним!

Показав мне свою прелесть, джунгли вскоре показали мне и свои клыки. Протянув в очередной раз руку за вкуснейшими в мире бананами, я был укушен экваториальной сороконожкой, и моя военная карьера могла бы закончиться прямо там (кроме шуток!), если бы умелый проводник не присыпал быстро краснеющий и разбухающий укус порошком из семян черного перца.

– Сиамский чёрный перец, если свежий – подлинный эликсир здоровья! – сказал он мне.

– Где-то я это уже слышал! – ответил я, переводя дух и с утешением наблюдая, как спадает пурпурная опухоль на руке.

– Несомненно слышали, Фан Кло! Здесь это все знают и все говорят – если хотят вам добра!

Правда зла, брезгующая лицедейством и называющая вещи без стыда своими именами, – всегда была сильной стороной фашистов. Западные демократии с их ханжеским двуличием давно уже разлагал сифилис тотальной лжи. Ложь, как кислота, разъедала все поры общества во Франции, Англии, САСШ. Не только президент – любой заштатный местечковый депутатишка каждые выборы выливал на французов, англичан, американцев целые водопады едкого, слащаво переполненного благочестием, вранья. Фашизм с враньём покончил. У него слова уже не расходились с делом. И потому всякое столкновение буржуазной демократии с фашизмом, если в их склоку не вмешается третья сила, – всегда, с гарантией, отдаёт победу фашизму.

– Либеральная демократия, – как-то сказал мне неглупый парень, фон Редзет, – решать проблемы людей не может, а вот ставить их – может, и вполне. Мало человеку видеть, что к лучшему его жизнь не меняется, – он ещё и слышит это с утра до вечера от разных болтунов, перевозбуждаясь и заходясь в истерическом экстазе…

Фашизм имел иной подход.

Нас могут убить, сказал фашизм. Но если не убьют нас – убьём мы. Чтобы нас не грабили, мы должны сами научиться грабить, и чтобы не быть рабами, нужно приобрести себе рабов. Эту истину на окраине мира хорошо понял атаман Хонг. В конце концов – вся жизнь его и есть вожделение Мьянмы, хороших земель и женских задов. Пока они принадлежат другому – нужно воевать и учиться военному делу, чтобы отвадить желающих полакомиться этим миром, принадлежащим только тебе, одному тебе…

А как же грех – по-тайски «бап»? Его для Хонга не существовало. Бат (денежная единица) закрыл своими контурами Бап. Если нас никто не творил и никто никуда не призовет на суд, справедливо полагал Хонг, то в этом случае мы сами себе и творцы и судьи.

– А уж с самим собой я как-нибудь договорюсь! – смеялся Хонг, скаля желтоватые зубы.

– Понимаешь, Хонг! – говорю я соратнику. – Нам нужно заманить сюда японскую армию… Она разобьёт лорда Маунтбеттена и уйдет вперед… Тогда в Мьянме не останется английских солдат, и вся она будет в нашем с тобой распоряжении…

– Понимаю! – кивает Хонг. – Что для этого нужно сделать?

– Нужно, чтобы японским посланцам все постоянно говорили про чёрную горючую воду…

– А! Про нефть! Японцам нефть нужна?! Сказать-то нетрудно, верные люди есть… Только японских посланцев мы век не видали…

– Японских посланцев, друг мой Хонг, я тебе организую, будь спокоен! Ты только их прими и передай вот это…

Я передаю ему грубый, сделанный под «народное творчество» каменный сосуд с плотно пригнанной крышкой. Внутри – наша, бакинская нефть. Её там с пригоршню, но японскому шпиону должно хватить для убежденности.

В памяти моей и сегодня, как наяву, Хонг курит опий и думает о мьянманках. Этакий «мьянманьяк», постоянно сосредоточенный на идеалах национал-социализма. Он не западный буржуазный эгоист, как он мне объяснял с трогательной наивностью неофита. Он за «весь народ».

– Это же просто! Мои дети – часть меня! Друзья моих детей и односельчане, их родители – часть моих детей… Если у меня будут рабы, у родни тоже должны быть рабы, чтобы они были счастливы… Без их счастья моё будет неполным…

Так было всегда. В этом естество человека. Пока не пришли эти «бах» (сумасшедшие) со своим «бап-бап». Будда! Будда! Будда! Вместо того чтобы наслаждаться жизнью, которая так коротка, стали сидеть истуканами… От волос лица не видно, ногти в ладони врастали… Ну не чокнутые?!

– Хонг! Будешь твёрд с нефтью?! Во имя Мьянмы! Во имя будущего твоего народа в Мьянме?! – спрашиваю я, и в моем голосе звучат нотки напряженного отчаяния.

– Буду! Пусть хоть режут меня – скажу, есть тут нефть, сам ведрами черпал…

Мы пошли в грядущее по набережной пруда. Отражение белой, как сахар, ступы медленно колебалось в темной воде. Хонг с вызовом смотрел на храм чужих для него буддистов… У язычников красных лаху всем заправляет шаман. Его действия, смысловые паузы и ударения, его втягивающее в себя бойкое камлание очень напомнили мне европейских фюреров, тоже вводящих толпу в состояние транса…

* * *

В Бангкоке сразу по приезду меня вызвал Пибул.

– Ну, Фан Кло, как наша спецоперация?

– Все как по маслу, ваше высокопревосходительство! – ответил я сдержанно и сухо, хотя душа моя ликовала. – О пограничной бирманской нефти Япония уже узнала тремя путями: утечка от нас, организованная коммандером Айвоном Уттуром, утечка из разведцентра лорда Маунтбеттена и проверка японской разведгруппой местности возле Киулом. Наши люди как на руках провели дорогих гостей из Хенани прямо до нужной деревушки и вручили им местный каменный сосуд с нефтью…

– Что теперь?

– Надеюсь передать генералу Ямасите в порт-Сано (столица Хенани) кое-какие документы… Глянете, ваше высокопревосходительство?

Пибул отложил свой карандаш и заглянул в принесенную мной папку.

Там лежали качественные фотокопии с ответов германской разведки и военного командования на мои запросы. С наивностью, достойной идиота, я запрашивал Германию о возможности создания смешанного акционерного общества по эксплуатации обнаруженных крупных нефтяных пластов в Таиланде. Я обосновывал экономическими выкладками всю выгоду, которую Германия могла бы получить (в деньгах и в продукте) от участия в разработке таиландских «Баку».

Германия ответила мне, как и положено в Германии, – официально и чопорно. На официальных бланках, с грифами, штампами и печатями, за подписью важных лиц. Разработку тайской нефти мне запрещали. Всякие разговоры и переписку на эту тему – тоже. Любую утечку информации о наличии в Сиаме нефти требовали беспощадно пресекать. Так же советовали впредь через голову абвера не действовать…

– Если они мне запрещают разработку, – улыбнулся я, – значит, подтверждают наличие того, что я хочу разрабатывать…

– Ну… – протянулся, как жирный кот, Пибул, когда я перевел ему содержимое. – После таких документов Хенань, считайте, наша! И Токио наш!

– Немцы педантичны… – согласился я. – На том и подловлены…