Всё это время Маргарита Леонидовна не находила себе места из-за бед, свалившихся на её голову. Иногда она задумывалась и вспоминала жизнь с Германом Михайловичем, когда семейный быт был размерен, всё работало по установившемуся неспешному порядку. Она не знала, что происходит у мужа на работе, могла только догадываться, но совсем не вникала в подробности, считая, что это не женское дело – вмешиваться в его дела. Её обязанности – дом, хозяйство, забота о семье, чтобы все вовремя питались, вовремя уходили и приходили с учёбы и со службы. Теперь же, после пропажи дочери и кончины мужа, всё смешалось, и в худшую сторону. Неприятности спешили одна хлеще другой, а последняя так и вовсе непостижимая. Зять, отец её внучки, – убийца! Могла ли она когда-нибудь предположить, что подобное может произойти в её семье?! Да, именно в её, потому что она считала и Прибылого родственником. И теперь, если уж так получилось, болела душа и за него. Она не понимала, как взрослый мужчина, отец двух детей, мог решиться на такое преступление – с ножом наброситься на человека. Пусть и на гадкого, преступника, по сути, но зачем Семён взял на себя роль судьи, почему не мог сдержаться? В конце концов, есть полиция, уж худо-бедно разобрались бы, задержали бы, уличили авантюриста в подлоге и наказали его.

Поэтому Маргарита не поверила, да и не могла сперва поверить словам рыдающей Ольги, сообщившей жуткую новость в тот злополучный день. Ольга начала что-то объяснять, а Маргарите казалось, что она говорит о каком-то другом человеке, а не о Семёне. Он, конечно, мог выкинуть фортель, но чтобы такой! Она могла долго клеймить зятя, но в какой-то момент вдруг поняла, что во всём этом есть и её вина, и вина всей их семьи. Ведь не попади он к ним, не женись на Ксении, то жизнь бы сложилась у парня наверняка по-иному. Она никогда не могла упрекнуть его в неуважении, хамстве, стяжательстве. Ведь иной хлыщ, явись в обеспеченную семью, круговерть бы устроил, но Семён не такой, всегда отказывался от всего, что чуть ли не силой предлагали ему. Он всё видел и понимал, терпел до поры ветреность Ксении, хотя и пытался подстроиться под неё, даже понять, но в конце концов взбунтовался и отправился на фронт. Ну кому ещё может прийти в голову эта глупая идея: добровольно подставлять себя под пули? Только такому, как Семён. Ему это не впервой. И что в итоге: психанул, съездил и вернулся с подбитой ногой, и чего добился? Что жена загуляла и помахала ему ручкой!

Маргарита хотя и осуждала теперь зятя, но всё равно своё осуждение принять душой не могла, даже если попыталась бы собрать весь его негатив в кучу: «Доброты, порядочности в нём всё равно больше. Просто ему почему-то всегда не везло в жизни, или не те люди попадались на пути, и в этом есть и моя вина. Вот взять теперешний случай. Не будь злосчастной квартиры, ничего бы и не случилось. А так Ксения засветилась, похвалилась перед подонком, а не подумала о последствиях. Герман Михайлович был умным отцом, наперёд думал, в том числе и о своей дочери, только она сама о себе не заботилась – ветер в голове гулял. Прости, дочка…» Маргарита вспомнила Ксению и заплакала, и слёзы её не могли показать глубину её тревог и переживаний – того, до конца пока не понятного состояния, когда пытаешься наладить жизнь, переломать невзгоды, а они будто сами по себе с необыкновенной лёгкостью появляются вновь и вновь. Это более всего и огорчало, постоянно обрывало чувства, заставляло думать о том, что всё, что бы она ни делала, всё делала напрасно. И это походило на заколдованный круг. И как выбраться из него, она до конца не знала, но и сложа рук сидеть не хотелось.

В тот раз, когда только узнала о «подвиге» Семёна, она сразу задумалось о самой Ольге. Ей-то как теперь быть? Ведь вряд ли Семён отделается лёгким испугом – впереди их ждала долгая разлука, а Маргарита теперь знала, занимаясь Виолкой, что такое воспитывать одной ребёнка. А вот вместе жить – иное дело. Сказала об этом Ольге, а та не отказалась, но и не согласилась, вспомнив о сыне, не очень-то обрадовавшись такому предложению.

– Подумай… – не стала сильно нажимать Маргарита. – А вашу квартиру могли бы сдавать. Потом могли сдавать и Виолкину. Я имею на это право как опекунша внучки. Сдавали бы вполне официально, чтобы самим меньше заморачиваться.

– Можно, конечно, подумать… – замялась Ольга, но не сейчас, когда ещё неизвестно, в какую сторону всё повернётся. Да и не уверена я в сыне: вот он точно не захочет переезжать.

– Но тебе трудно будет одной!

– Пойду работать. Мама обещала ко мне приехать, если понадобится. Она ведь недавно на инвалидность вышла – с Анюткой посидит на первых порах. Потом дочку в ясли устроила бы или, попозже, в детский сад.

– Не так-то легко сейчас работу найти даже в Сарматове, а в нашем Заречье так вообще безнадёга с этим делом.

– Ну, какую-нибудь простую, думаю, найду.

– А с простой и нечего связываться. Хотя решай сама, – внутренне осердившись, но не показав этого, вздохнула Маргарита. – В любом случае всегда помогу, чем могу.

– Спасибо, Маргарита Леонидовна! Виолка поправилась?

– Да, в школу пошла, но пару деньков всё-таки полентяйничала. Жалко мне её. Когда всегда со мной была, горя я не знала, а теперь постоянно переживаю за неё, особенно, когда в школе бывает. Провожу её, а сама места не нахожу от забот: помыла ли руки после туалета и перед едой, не бедокурит ли на переменах, слушается ли учительницу и не ловит ли «мух» на уроках. Всё заставляет переживать меня. Сиротка же она без матери, а теперь ещё и с отцом беда случилась.

– Будем надеется на всё лучшее.

«Ольгу можно понять, – поговорив, резонно подумала Маргарита. – Любая женщина хочет быть хозяйкой в своём гнёздышке. Это уж так мы устроены. Ну, ничего, время покажет, кто из нас прав!» Нет, у неё не имелось обиды на Ольгу, да и не могло быть. И квартирой теперь она не вправе распоряжаться, потому что квартира теперь принадлежит её семье, и они вправе поступать с ней так, как им захочется. Так когда-то решил Герман Михайлович, а если он решил, значит, так и будет. А всех денег не заработаешь, всего не захватишь. Что это так, Маргарита по-настоящему убедилась после случая с дочерью. Уж на что она была хваткая, но не помогла ей хватка, если всё так печально закончилось. Теперь – одно к одному – неизвестно, что будет с Семёном.

Даже не внесло окончательной ясности сообщение Евсея Евгеньевича; его телефон она тоже нашла в записной книжке мужа, когда понадобился хороший адвокат для Семёна. Если был телефон, значит, что-то связывало мужа с этим человеком со странной фамилией Ветер. Но что бы она ни значила и как к ней ни относись, но в любом случае Маргарита держала с адвокатом дистанцию, наученная постыдным опытом общения с прежним адвокатом Померанцевым. Поэтому, предварительно всё-таки узнав его отношения с Германом Михайловичем и не заподозрив ничего подозрительного и негативного, дала согласие на сотрудничество, оформила официальный договор, отвалив довольно круглую сумму. И первым его сообщением было сообщение об указе Президента, сказанное таким тоном, будто это был его собственный указ:

– Маргарита Леонидовна, спешу сообщить вам, что вышел указ о привлечении подследственных к добровольной мобилизации и подписании ими договора с Министерством обороны, что освобождает их от уголовного преследования, и Семён Иванович дал согласие воспользоваться этой возможностью.

Она задумалась и ответила:

– Радоваться-то нечему: ещё неизвестно, как всё выйдет на самом деле и где выгадаешь, а где прогадаешь, и что безопаснее: несколько лет провести в заключении или получить пулю в первом же бою.

– Всё это так, но это его воля, и я всё сделал, чтобы он сделал выбор. Думаю, это неплохой выбор!

«А сам-то ты отправил бы своего сына, будь он у тебя, под пули или всякими путями постарался облегчить его участь, а то и вовсе «отмазать?» – подумала она и сказала:

– В любом случае вам спасибо за общее содействие… Остаёмся на связи.

Коротко поговорив с адвокатом, Маргарита невольно задумалась, вспоминая недавние разговоры, и вдруг поняла, что они ни о чём, а все потуги Ольги, адвоката, её самой – это всего лишь бесплодное успокоение души. Как если пришлось бы держать перед кем-то ответ на вопрос: «А как ты помогла отцу своих детей (мужу, подзащитному)?» – каждый бы из них был вправе уверенно сказать: «Я сделал или сделала, что мог или могла». И ведь не возразишь, а лишь промолчишь и согласишься с неутешительной мыслью: «А сделать-то ничего никто не сумел». И если адвоката будет не в чем укорить, то для остальных-то этот вопрос покажется колким.