Второй день Семён Прибылой томился в Сарматовском следственном изоляторе, где он оказался на другой день после ареста на месте преступления. Приняли его в общей камере совсем не так, как он представлял, когда его везли из Заречья на милицейском уазике. Нормальные мужики подобрались. Выслушали, вопросы задали, и, отвечая всё как есть, Семён понял, что им особенно понравилось, что прикончил падлу за покушение на ребёнка. Ему выделили шконку на втором ярусе, и никто не издевался, не провоцировал. Семён всё делал, что говорили, молча. О себе ничего лишнего не болтал, вопросов не задавал. Вёл себя по принципу: как все, так и я.

После отбоя он задремал, а потом очнулся от дрёмы, и мысли, мысли побежали ручьём, и не было им остановки. Хотя и говорят, что от тюрьмы да от сумы не зарекайся, но он, дожив до тридцати с лишним лет, никогда и предположить не мог, что попадёт в такое заведение, о котором все знают, но никто по доброй воле и одним глазом не заглянет сюда. Всё, что происходит здесь, – другая планета. Сколько здесь мелькало расколотых судеб, сколько надежд рождалось и исчезало! И много таких, как он, Прибылой, оказались из-за роковой случайности, от неповторимого стечения обстоятельств и создавшейся жизненной ситуации, когда выход был лишь один. А какой? Это уж у каждого свой, и очень жаль, что не оказалось рядом понимающего мудрого человека, способного словом или делом отвести беду, не допустить её. И вот теперь томись и мучайся. Подумав о себе, он вспомнил Олю, её сына Женьку, вспомнил своих родителей, представил, как Виолка пристаёт к Маргарите, спрашивая, когда придёт папа. Им-то каково теперь находиться в неведении, строить догадки? Остаётся молиться Богу за непутёвого мужа и сына. А ведь действительно – непутёвый. Ну, кто просил, что толкнуло встречаться и выяснять отношения с Терентьевским?! Надо бы Маргарите сразу подать заявление на него, и пусть полиция разбирается с этим подонком. А так чего добился он? Жизнь свою искалечил, близким сделал больно? Терзаясь, Семён уснул под утро, хотя показалось, что вовсе не спал.

На другой день его дважды водили на допрос, он познакомился с вёртким и чернявым адвокатом Евсеем Евгеньевичем по фамилии Ветер, которого наняла Маргарита.

Он появился и на третий, предварительно ознакомившись с материалами заведённого на Прибылого дела, и в присутствии Соловьёва сказал, заглядывая в свои бумаги:

– Я обязан довести разъяснение моему подзащитному Прибылому С. И. о законопроекте, который ещё летом поступил в силовые структуры, о наборе этими структурами подозреваемых и обвиняемых в воинские части, участвующие в Специальной военной операции, действующие под контролем прокуратуры. Обращение от желающих следователи должны «незамедлительно» направлять для рассмотрения в военкоматы по месту дислокации территориальных органов. При этом стражам порядка предписывается обеспечение и ведение «накопительных производств» о наборе рекрутов, которые должны предоставляться руководству «по первому требованию». Для контроля за мобилизацией фигурантов уголовных дел должны быть составлены их списки с указанием инкриминируемых деяний и назначен сотрудник, отвечающий за данную работу. Контроль за соблюдением законности осуществляют органы прокуратуры… Пока шла подготовка к выполнению данного предписания, утверждении его в Госдуме и Совете Федерации, а на днях Верховный главнокомандующий подписал два закона, которые разрешают освобождать подсудимых от уголовной ответственности в случае призыва их на военную службу или заключения договора с Минобороны в период мобилизации или военного времени.

– Обо всём этом уже известно нашему подозреваемому, – добавил Соловьёв, явно недовольный спешкой адвоката. – Ему об этом было своевременно сообщено. Он знает, что все мероприятия, связанные с отбором подследственных, находящихся под арестом, военные проводят в самих изоляторах. Доступ туда представителям комиссариата и врачам обеспечивает руководитель учреждения по ходатайствам следователя или дознавателя. Если будущий рекрут подходит военным, следователь выносит постановление об его освобождении. Военные обеспечивают его призыв по мобилизации, и бывший подследственный передается под надзор вначале военкомату, а потом представителю воинской части, в которой он будет служить. С подследственным заключается, как было вами правильно указано, договор, но не контракт. Здесь, главное, чтобы сам подследственный высказал своё желание. Насильно его никто не может мобилизовать.

– Но может так статься, – заметил адвокат, – что это и не понадобится, если ему будет вменяться условное наказание за преступление, совершённое в состоянии аффекта.

– Вряд ли. Нет к этому доказательств. Так бы всех убийц осуждали условно – нам бы тогда и работы никакой. Сказал, что лишил жизни кого-то в состоянии аффекта, и гуляй себе на здоровье. Так что за всё отвечать нужно.

– Это так, но всё-таки следствие должно учитывать, что он участник СВО, кровь пролил. Разве не веский довод к снисхождению? К тому же есть запись откровенного разговора потерпевшего, во многом проливающую свет на мотивы его шантажа.

– Ну, это не мне решать, а прокуратуре. И ещё неизвестно, в какую сторону она повернёт дело. Как скажет, так и будет, а вашему подзащитному надо определиться. Пока следствие квалифицирует его преступление как преступление средней тяжести, и от этого зависит его наказание. А насчёт отправления на фронт многое зависит от него самого! – сказал Соловьёв и посмотрел на Семёна, словно спросил о его согласии.

Надо было отвечать, и, будто спохватившись, что упустит момент, Прибылой вздохнул:

– Я же говорил, что не против… Был там уже дважды – Бог любит Троицу!

– Что ж, – захлопнул папку адвокат, – пожелание высказано, остаётся его зафиксировать и приобщить к делу, что я и сделаю незамедлительно.

В тот день Семён не уходил с допроса, а летел в камеру. Скоро ему дадут шанс, и его надо будет использовать. Единственное, из-за чего могут завернуть, – это нога. Но ведь он и не инвалид совсем. Да, немного неловко ходит, приходится поролон подкладывать на место отсечённых пальцев, но ведь это не влияет на ходьбу, он запросто управляется с машиной – в общем, прямая дорога на фронт.

Его изменившееся настроение заметили в камере, спросили:

– Что, агитировали на СВО?

– Агитировали, только я пока несогласный, надо подумать… – ответил он, зная настроение друзей по несчастью.

– Они и рады стараться. Сбагрили клиента – самим меньше дел. А что с ним потом будет – никому это не интересно.

– Как Бог даст! – всерьёз сказал он, выдавая себя и не желая развивать эту тему. – Мы подневольные.

И вот уж прошла неделя, а он всё находился в подвешенном состоянии, никак пока конкретно не определившемся, потому что повода следователь не давал, а самому что-то узнавать, совать нос куда не просят – только себе навредить. Поэтому бесконечно тянувшиеся дни он проводил в раздумьях, прокручивая разные варианты поведения до стычки с Терентьевским. Вот явно же было видно, что он больной человек. Какой здоровый психически будет затевать дело с подложной дарственной, ссылаясь на неё, вымогать деньги? Никому такое и в голову не взбредёт. К тому же с ножом полез! Хорошо, что царапину нанёс, и она, кстати, зафиксирована медиками, а что, если сразу в горло ткнул бы или глаз выколол? Ведь ничего подобного Семён не ожидал, и не мог ожидать, а надо было быть ко всему готовым, а он пропустил этот момент, расслабился, довел до выяснения отношений, а не заставил Маргариту пойти в полицию и написать заявление. «Что, – мучил он себя вопросами, – разобрался? Теперь либо лет пять-семь на зоне будешь париться, либо на фронте башку снесут!» Впрочем, обдумывая разные варианты дальнейшей жизни, он выбрал более предпочтительный для себя вариант: вынужденную мобилизацию. А там уж как Бог даст: возьмёт под защиту – благодать, отступится – не заслужил.

В конце концов он так накрутил себя мыслями, что готов был к любому развитию событий, хотя всё-таки надеялся вытащить жребий с отправкой на фронт. Там он уж дважды бывал, пусть и недолго, знал что к чему, что с чем едят, а тюремная зона – неведомое и тревожное многолетнее ожидание. А с его характером, ставшим в последние годы неуравновешенным и вспыльчивым, ещё неизвестно, чем оно может закончиться. Так что уж лучше фронт, а после него, как сказал адвокат, уголовное преследование по ходатайству военных приостанавливается, а полностью прекращается после награждения фигуранта госнаградой, завершения СВО или утраты здоровья или жизни. И самое заманчивое положение в череде вариантов – завершение СВО, от которого будет хорошо не только ему.

Об этом Семён коротко сообщил Ольге, когда следователь устроил ему встречу с ней. Хотя они говорили через стекло и в микрофоны, но Прибылой хорошо видел её испуганные зелёные глаза, общее скорбное выражение побледневшего лица, пытался взглядом ободрить, даже пытался улыбнуться.

– Я знаю, мне Маргарита Леонидовна говорила об этом, после того как её вызывали к следователю. Она сказала, что ты дал согласие отправиться на фронт, а я переживаю, не знаю, что лучше. Не хочу, чтобы ты шёл на войну! Понимаешь, не хочу… Я боюсь за тебе, просто дрожу. Уж лучше на зоне отбыть срок, чем подвергать себя смертельному риску. Ты о нас подумал?

– Оль, а я решил, что так будет правильно, – сказал он прямо. – Либо грудь в крестах, либо голова в кустах.

– Не говори так… – Она смотрела на него глазами, залитыми слезами, умоляла взглядом не ходить на фронт.

– Женька знает? – спросил он её о сыне, никак не реагируя на жесты и мольбу.

– Да. Переживает.

– Пока меня не будет, держись Маргариты, – сказал он, как о решённом. – Она хоть чужая тебе, но в трудную минуту не бросит.

– Ко мне мама скоро приедет, а я, наверное, пойду работать.

– Не спеши с работой. Посмотрим, как всё обернётся. Тогда и решишь. Никуда работа не убежит.

Они бы говорили и говорили, но им отключили микрофоны, и подошедший сержант пришёл за Семёном. Он оглянулся, стараясь бодриться, и лишь успел слегка коротко махнуть жене и смотрел на неё, чувствуя наворачивающиеся слёзы, прекрасно понимая, на что он подписывается, и зная, где ему предстоит воевать. По существу, это билет в один конец, и ему очень сильно повезёт, если его тяжело ранит, он выживет и вернётся в семью. Но и дать попятную он не мог позволить себе, потому что был настроен на любой конец, чем гнить на зоне без конца.