Несколько дней Антон Безруков страдал после телефонного разговора с Прибылым, и с каждым днём всё большая обида накрывала его. Не понимал он, как можно из ничего не значащего звонка жене товарища поссориться, даже возненавидеть друг друга, тем более что он повинился за свой необдуманный поступок. Он-то всего лишь хотел поговорить, излить душу, потому что не оказалось рядом другого подходящего понимающего человека, а с Ольгой он давно был знаком, воспринимал её как жену друга, и никак иначе. Да, быть может, был слишком навязчив из-за того, что оказался в то время выпивший, но головы-то не терял, лишнего в разговоре не позволял себе, относился уважительно к Ольге и тотчас выполнил её просьбу более не звонить. Чего ещё-то нужно? Или просто нужен был повод, чтобы поссориться, ну, тогда так и сказал бы прямо. Уж как-нибудь понял бы, не дурак.

Все эти и похожие мысли бродили в нём с утра и до вечера, словно не о чем было более думать. Он-то мечтал при встрече с Семёном поговорить откровенно, излить душу, спросить совета. Хотя, понятно, в его случае советчик вряд ли чем мог помочь. Да и как помочь в личных отношениях, когда известно, что семейные отношения – это отношения, над храмом которых постоянно действующий лозунг: «Посторонним вход запрещён». И, понятное дело, что разбираться в своих отношениях с Антониной, ставшей на несколько дней его женой, предстояло только ему самому и никому другому, но он как раз и не стал этим заниматься, потому что получил запрещённый удар, от которого не сумел, а главное, не хотел защититься. Защищаются от сильного соперника, а от слабого и подлого лишь уклоняются, не позволяя замарать себя.

Вдвойне было обиднее Антону от поступка Антонины ещё и потому, что он безоглядно верил ей, зная, что она – вдова, более года назад похоронившая погибшего на СВО мужа, уважал её верность памяти, даже любовь, а оказалось, что она обманывала его, изменяла даже накануне свадьбы. А он-то старался, чуть ли не на руках носил её саму и по-отечески относился к её сыну Егору, пообещав, что после свадьбы усыновит его. И где теперь все эти обещания, где он сам, кое-как сводящий концы с концами, истративший почти все причитавшиеся деньги, полученные за участие в СВО, на Антонину и её сына?

Он знал, что мать с отцом не дадут умереть с голода, да и брат в случае чего подкинет деньжонок, но главное, что он сам работает. Работа не ахти, охранником, но есть небольшая пенсия за ранение, и если посчитать всё вместе, то и неплохо получается. А как все живут? Это Прибылому повезло, что у него тесть был олигархом, половину города держал в своих руках. Ну и что из того? Он-то сам кто? Да никто. Ноль без палочки. Ну, квартиру, говорил, подарил ему тесть, ну, машину подогнал. А дальше что? Всю жизнь не проживёшь за чужой счёт.

Антон хотя и старался не обращать внимания на дела Прибылого, но всё равно его возможности, по сравнению с его собственными, виделись не в сравнение значительнее, а чем он заслужил? Почему ему подвалило счастье, а другим нет? Ведь несправедливо же, когда ты на троллейбусе добираешься на работу, а кто-то на классной тачке свой зад возит. И ладно бы сам заработал, о то с ветки упало – бери и пользуйся. Справедливо? Нет, конечно! А если несправедливо, то не мешало бы проучить кое-кого. А как? А очень просто: разбить, например, на его машине стекло, другое – пусть владелец её подумает, попытается понять, откуда прилетело предупреждение. Если умный, поймёт, если дурак, то так ему и надо, заслужил, а стёклышки-то у его тачки ох, как дорогие. Так что раскошелишься и подумаешь, как хохлы говорят: «А меня за шо?!» Вот прыгай потом на костылях и думай: «За шо?»

Как-то в выходной Антон крепко выпил и отправился на прогулку, прихватив найденный в кладовке кусок арматуры.

– Зачем она тебе? – забеспокоилась мать.

– От собак обороняться. Спасу от них нет.

– Не выдумывай. Оставь железяку!

Но где там, разве убедишь в чем-то Безрукова, когда он под сильным градусом? У него своя правда и своя логика. Он шёл по Заречью, и от него шарахались слабонервные господа, и это не понравилось, даже пьяным умом понял, что могут позвонить в полицию, сообщить о неадекватном мужике, и потом доказывай полицейским о своих «добрых» намерениях. И брату на них не пожалуешься, потому что тот давно сказал, чтобы он, Антон, не втягивал его более в свои «проекты». Мол, хватит, надоело. Не для того он до Москвы поднялся, чтобы оправдываться за брата. Однажды так и сказал:

– У тебя своя голова на плечах есть. Вот ею и думай. А если думать не хочешь, то ко мне более не обращайся ни по каким вопросам. И вообще забудь обо мне. Так будет лучше всем.

Помнится, тогда Антон обиделся, да только обида его ничего не стоила, и умом он понимал, что брат всё-таки прав. Зачем ему портить свою жизнь из-за непутёвого – так уж получается – младшенького?

И вот теперь он, забыв все обстоятельства, шёл к дому Прибылого с единственной целью – разбить лобовое стекло у его BMW. Глупо? Да. Это он и сам понимал, но ничего не мог с собой поделать, если очень хотелось сатисфакции, пусть и таким необычным способом.

«Вот когда получу удовлетворение от вида разбитого стекла, тогда и успокоюсь, посмотрю на поведение кое-кого. Если он не дурак, то должен понять, с кем связался и что ещё может ждать впереди! – крамольно думал Безруков, предвкушая звук удара, треск разбитого стекла и, скорее всего, писка сигнализации. – И пусть на каждом углу камеры стоят, необязательно долго задерживаться у машины – достаточно одного точного удара, сделанного случайным прохожим, чтобы исполнить задуманное, и, как ни в чём не бывало, идти далее».

Всё удачно складывалось в фантазиях, на месте же, когда увидел припаркованную машину Семёна, возникли сомнения, родившиеся от свежего морозного воздуха, прочистившего мозг, отодвинувшего обиду. Несколько минут он стоял неподалёку, представляя, как сейчас под треск стекла завопит сирена, а он спокойно пойдёт далее и где-нибудь в укромном месте выбросит арматуру. Надо лишь настроиться, подойти вплотную к машине и хорошенько приложиться к лобовому стеклу. Он уж было собрался выйти из тени соседнего здания, но тут рядом с машиной Семёна припарковалась какая-то иномарка, и водитель её, как назло, принялся чистить «дворники», потом коврики потряс и начал мыть фары, достав из машины пластиковую бутылку воды. И делал всё не спеша, обстоятельно, словно хотел спугнуть Антона.

Он всё-таки дождался, когда водитель ушёл в подъезд, но силы воли не хватило заставить себя подойти к машине, словно она оказалась живым существом, всё видела и знала о нём, о его подлой задумке, будто он собрался не разбить стекло, а лишить жизни невинного человека. И он действительно выбросил железяку, так и не исполнив задуманного, и в этот момент всё понял и даже никак не стал обзывать себя, лишь вспомнил, что именно таких, как он, называют тряпками, о которых говорил брат: «Ни заработать не могут, ни украсть!»

Он возвращался, разбитый и душой, и телом. В голове пустота, а обида только одна: на самого себя! Он перестал ругать гадкого и тщедушного человечка, спрятавшегося в нём, он вообще о себе не думал. Мысли о другом, более насущном. Захотелось ещё выпить, и он зашёл в угловой магазин, купил чекушку и, пока шёл до дому, помаленьку отпивал из неё. Радости выпивка не приносила, но помогала отдалиться от сегодняшней суеты, забыть и не думать ни о ком. Остатки он уже допил перед своим подъездом. Немного постоял, пытаясь ловить ртом снежинки, но поскользнулся и чуть было не сверзился, и понял, что пора идти домой. Открыть не хватило сил. Позвонил в дверь, её открыла мать. Она не ругалась, лишь жалеючи укорила:

– Отец человеком стал, зато сын пошёл по его дорожке.

– Неправда, мам, я сам по себе. Отец у нас человек, а я так себе.

– Куда железяку-то дел?

– Где-то потерял. Говорю же, от собак отбивался, еле живым убежал.

– Иди, герой, раздевайся и спать ложись.

Вышел из комнаты отец, ничего не сказал, взглянув на сына, лишь посмурнел лицом и отгородился дверью, пожалев и единого слова.