Заканчивалась вторая половина ноября, они почти месяц провели в постоянных боях, но им не видно было конца и края, хотя с каждым днём они становились менее яростными, враг на глазах сникал, и при штурмах, выдержав несколько первых атак, откатывался, иногда совсем неожиданно, ночью. И всё равно невозможно было предугадать, что с тобой будет завтра, не говоря уж о ближайшей перспективе. Да что там – завтра, через час или минуту – неведомо. И не имелось такой силы, такого предсказателя, который бы смог твою дальнейшую жизнь разложить по полочкам.

К этому времени их вновь поредевший взвод вывели для нового пополнения и, позволив отдохнуть день, вновь выдвинули на передовую. Бои шли на подступах к крупному городу, в лобовую старались не идти, а пока отколупывали дом за домом в предместьях с частным сектором, стараясь охватить сам город в полукольцо, что в последние месяцы стало на фронте показательной тактикой. Противнику как бы намекали, даже подсказывали, указывая пути отступления, потому что чем дальше он был от Донецка, тем меньше у него оставалось подготовленных позиций, за какие ещё можно было хоть как-то зацепиться. Но это всё в теории, и в штабах ломали головы и разрабатывали общее видение и масштаб наступления, которое складывалось из десятков и сотен мелких наступлений и стычек, и в каждой были свои победители и проигравшие, и только сумма тех или иных слагаемых позволяла надеяться на успех. О неуспехе, поражении, никто не думал, а если в чьих-то головах возникала такая мысль, тот всячески гнал её, не выставляя на всеобщее обозрение, не позволяя себе «праздновать труса». Ибо долго воюющий боец уже не принадлежит сам себе, чувство опасности в нём притупляется, а инстинкт самосохранения ослабевает, зато воля закаляется.

Их вновь вывезли на передовую, перед этим поставив задачу: не заходя в высотную застройку города, зачистить и обезвредить частные строения на юго-востоке, чтобы в дальнейшем их не оставлять в тылу. Был бы с ними Андрей Воеводин, он не удержался бы и вставил словечко о рациональности посылки подразделения «Шторм» на зачистку хат, подворий и прочих погребов. Мол, для этого имеются иные части, рангом пониже. Он наверняка не стал бы уточнять, какие именно можно было задействовать подразделения, но теперь его с ними не было, и возвышать голос никто не стал.

Прибылой тоже не любил эти мотания от одного подворья к другому, как в предыдущих зачистках, когда в тебя могут шмальнуть из-за любого угла, любого курятника. Да и размах в таком наступлении не тот, и именно в таких наступлениях происходили самые нелепые ранения, а иногда и смерти. Но приказ есть приказ, надо исполнять. В пару Прибылому Сомов поставил Карима Шахрутдинова, из подследственных. Семёну, это, конечно, без разницы – у них все одинаковые. Карим чернобров, румян, тёмные глаза молодо блестят, был бы Семён девушкой – в такого запросто бы влюбился.

– В общем, так, – сказал ему Прибылой при первом конкретном знакомстве, – делай, как я, и будешь молодец.

– Постараюсь, – ответил Карим. – Вы опытный, авторитетный.

– Кто это тебе сказал?

– Все так говорят…

– А ты на это не обращай внимания. И на старуху бывает проруха. Это дело такое!

Улица, которую предстояло им «штурмовать», была обычной сельской, почему-то приписанной к городу, но им это без разницы, если их отделению поручено освободить нечётную сторону, то они и освободят, хотя изначально знают, что противник давно покинул это предместье. И начали с крайней избы, а по-местному, хаты. Хата как хата – обычный сельский дом с палисадником, калиткой, то ли гаражом во дворе, то ли сараем. Дверь в дом на замке, но это ничего не значит. При помощи арматурины «открыли» замок, вошли в сени, и было такое ощущение, что хозяева только что вышли, а дверь в комнату открыли – вот она, растяжка.

– А жаль, добрая обстановка в хате была. Вот только кто-то хитромудрый замочек накинул, чтобы усыпить бдительность. Печалька однако! – И дернул крючком арматурины, заслонившись дверной колодой.

После разрыва гранаты, оставив хату, они пошли далее – Прибылой впереди, Карим на подстраховке. Никого не обнаружив, заглянули в сарай, летнюю кухню – везде чисто. Замков нет, значит, остались в сохранности. Что ж, начало неплохое. Направились вдоль улицы.

Они зачистили несколько дворов, когда с Прибылым связался Сомов:

– Собирай своих! Поступило приказание: наш взвод перебрасывают на левый фланг наступления, сейчас подойдут БМП – будьте готовы.

– Ну и правильно, а то здесь пустая работа – тишь да благодать, – не сказать, чтобы повеселел Прибылой, но настроение в душе сменил.

Они собрались, рассредоточились вдоль улицы, прикрываясь строениями и ожидая подхода машин. Их прибыло, как всегда, две. Расселись кто где. Самые юркие нырнули в отсеки, остальные засели на броне, приготовив автоматы.

– Держись за скобу, – сказал Прибылой Кариму. – Да крепче, а то свалишься с брони – костей не соберёшь. И наверх смотри, ружжо приготовь – в случае чего отстреливаться будешь от дронов. – Хотел добавить: «Если успеешь», но промолчал.

Вскоре тронулись и отправились туда, где слышались трескотня автоматов, разрывы снарядов, повизгивание мин; изредка ухали ФАБы. Весёлая картина, что и говорить. Они всё-таки без проблем добрались почти до линии огня, попрыгали с брони – Семён спустился – и тут началось, когда, словно ниоткуда, начались разрывы прилетавших бесшумно польских мин. Кто-то успел крикнуть «польки», все бросились врассыпную, Прибылой с Шахрутдиновым вместе со всеми, и оба упали: Прибылой чуть раньше, чуть позже напарник.

Падая, Семён почувствовал, как подломилось колено, поэтому он завалился на бок, и в голове мелькнуло молнией: «Опять нога!» Сразу рука потянулась к аптечке, хотя мины продолжали падать, и было не угадать хотя бы приблизительно, где упадёт следующая. Следующая разорвалась рядом с ним… И это единственное, что он запомнил в тот момент.

Очнулся лишь в бригадном медсанбате. Едва приподняв голову, увидел, что лежит с распоротой и отрезанной левой штаниной, с забинтованными ладонями и левым плечом, а вместо колена кровяной шар из бинтов и шина, торчащая из них. К нему подошёл фельдшер, булавкой прикрепил к куртке пластиковый пакет, сказал, не глядя в глаза, словно был виноват в его ранении:

– Здесь ваш мобильник и документы. Сейчас вас отправят в госпиталь. Ожидайте.

Семён огляделся, пытаясь узнать кого-то из своих, но никого не оказалось. И раненый на соседнем столе тоже показался незнакомым.

– А нет ли среди раненых паренька… – Семён задумался: – С татарской фамилией… Вспомнил: Карима Шахрутдинова?

– Сейчас уточню! – отозвался медбрат. – И полистал список. – Нет, к сожалению, Шахрутдинов – «двухсотый». Всего их трое из этой партии.

– Будь ты проклята, война! – простонал Семён, и слёзы заблестели в его глазах.

Он почувствовал, что ему не хватает дыхания. Отдышавшись, спросил:

– Что у меня с коленом?

– Ранение…

– Понятно, что ранение… Я ноги не чувствую.

– Противошоковое и обезболивающее вам сразу ввели, в этом, можно сказать, вам повезло – сослуживцы рядом оказались, а об остальном вам врач расскажет.

И он подошёл – высокий и сутулый, хотя молодой, с уставшим лицом, спросил, нагнувшись:

– Ну, что тут у нас? Пришёл в себя наш страдалец? Первый раз вижу, чтобы было три ранения в одну ногу в разное время!

– Везёт ей, – вздохнул Прибылой. – А вообще-то надоела она мне.

– Это не проблема, если надоела. Проблемой будет, как спасти её в третий раз.

– От кого это зависит?

– От хирурга, к которому вы вскоре попадёте, и от Бога, осеняющего всех нас.

Прибылой ничего не ответил. Не было настроения отвечать. Он сразу замкнулся, поддался набежавшим нерадостным мыслям, и они неслись потоком, выхватывая фрагменты из событий недавних дней, с того самого момента, когда очутился сперва на полигоне, а потом и на первом штурме опорника. Казалось, что всё это произошло вчера, а уж скольких товарищей он потерял, сколько было при нём ранено. И погибали, как правило, неопытные, только-только взявшие оружие. Их было жальче всего. Они все были молодыми, им бы жить и жить, жениться, растить детей, помогать родителям. И вот теперь он попал под раздачу. «Мне не привыкать, – подумал он и усмехнулся». Только ухмылка его горькой показалась самому себе. Уж сколько он намучился с ногой в прошлый раз. Предстояла не меньшая канитель. И опять он будет стыдиться смотреть в глаза Ольге, и если тогда не чувствовал за собой какой-то особой вины, то теперь она на нём, стопроцентная. И нужно ли было связываться со сверчком Терентьевским, хвататься за его же нож… Ну, нет теперь этого подонка, а что ему, Прибылому, легче от этого? Ни капли. Особенно после нового ранения. Не будь тогда стычки, не надо бы валяться перебинтованным, страдать и душой, и телом. И от осознания своей беспомощности, злой судьбы-кручины он вдруг увидел, что эта тропинка давно вела его к тому, к чему привела и над чем он ранее никогда не задумывался: о знакомстве с семьёй Чернопутов, всё перевернувшем. Мог ли он предположить в пору студенческой молодости, что знакомство с Ксенией так больно отзовётся, заставит не раз страдать, и теперешнее страдание наверняка окажется самым тяжёлым и грешным. Ибо оно произошло по его собственной вине, и никакие чернопуты в нём не виноваты. Его же вина состоит в том, что когда-то с удовольствием пригрелся в чужой семье, стал, можно сказать, её целым, хотя время от времени и бунтовал, но бунт его, скорее, походил на мелкое волнение в сельской общине, а не такой, чтобы поджогом барской усадьбы, риг, вынудить помещика позорно бежать. И пусть потом он вернётся и установит более жёсткие порядки, но всё равно до поры до времени будет остерегаться народа и его кровавых волнений. Нет, у него всё было не так. И взбунтовался он по-настоящему только один раз и получил то, что получил, а ведь вполне бы этого могло и не быть, если собственная горячность и вспыльчивость не затмили бы в прошлый раз разум. И винить в этом Чернопутов и войну бесполезно, надо винить себя: всегда и во всём.

Нет, Прибылой не казнил себя сейчас – казнить было бесполезно, но на будущее он хотел бы сохранить в себе предостережение в виде «народных волнений» и более не допускать их.