Зря, конечно, Прибылой не позвонил вчера. Если бы это произошло, то услышал много радостных слов от родителей, Ольги. От неё, наверное, особенно. Вчера она кормила на ночь Анютку, когда позвонил свёкор Иван Семёнович. Он частенько звонил, спрашивая, как идут дела, нужна ли какая помощь. Позвонит, спросит о том о сём – вроде как дело сделал. А вчера совсем с другим настроением крикнул в трубку:

– Ольга, ты видела?

– Что я должна видеть? – поздоровавшись, спросила она.

– Как же, сейчас Семёна в телевизоре показывали в программе у Скабеевой. Каждый день её передачу смотрю, когда прихожу с работы, она постоянно рассказывает о событиях на Донбассе, сейчас у наших там дела идут неплохо, часто показывают бойцов, водружающих знамя над городами… – Иван Семёнович прервался, словно у него закончился воздух, и Ольга успела спросить:

– Ну и?

– Как же. Семёна видел, а корреспондент назвал нашу редкую фамилию!

– Правда, что ли? Ой, жалость какая, что я пропустила! Семёна показали живым и невредимым?

– Так и есть. Вот с матерью поговори.

Трубку взяла тёща, Вера Алексеевна:

– Точно, точно, Оль. Дед даже успел фотографию с экрана сделать. Меня позвал, и я успела сынка увидеть. В шлеме он, в одежде военной, мужественный такой – прямо не узнать. Помахал нам.

– А что же не позвонил?

– Не разрешают, наверное… Ой, Оля, всё равно я рада, знала бы ты, как моё материнское сердце счастливо бьётся.

– Вполне вас понимаю, я и сама готова разрыдаться от такой приятной неожиданности. Ну, как он выглядит?

– Вроде нормально, похудевший только.

– Ну, это не беда. Как же, Вера Алексеевна, я счастлива от вашего известия, теперь буду порхать от радости.

– Да, вот такая новость. Сами не ждали.

– Спасибо вам! Сейчас Маргарите Леонидовне позвоню, она тоже часто вспоминает его. А вы фотографию можете переслать мне?

– Дед сейчас отправит.

– Спасибо, буду ждать.

Дождалась Ольга фотографию от свёкра, а на ней действительно муж в окружении товарищей и командира, и сразу же переслала её Маргарите. Фотография, понятно, неважного качества, но на ней вполне можно узнать Семёна в непривычной одежде, обвешанного снаряжением. Послала, а через минуту сама Маргарита звонит:

– Ты что мне прислала?

– Это же Семён с товарищами, фотографию с телевизора его папа сделал и мне только что прислал.

– Вот это новость! А что же он сам-то не позвонит?

– Не знаю. Наверное, нельзя.

– Как он выглядит? Я даже в очках не разберу.

– Особенно не поймёшь, фотография нечёткая, но, самое главное, жив-здоров, рукой машет.

– Ну, хоть так. А то я испереживалась. Сейчас покажу фотографию Виолке, она до потолка подпрыгнет… Да, завтра-то приходи её в школу проводить, а то на радостях забудешь. Осталось немного помучиться со мной. Через неделю гипс снимут, тогда сама потихоньку буду водить.

– И не думайте, Маргарита Леонидовна! Пока окончательно не выздоровеете, самовольничать я вам не позволю, тем более что впереди зима, гололёд – здоровому-то человеку опасно ходить, а что уж о вас говорить. Так что всему своё время. А мне совершенно не трудно провожать и встречать Виолку. Вы даже не знаете, как я подружилась с ней в последнее время.

Маргарита вздохнул:

– Терпи, моя дорогая! И ты мне дочкой стала!

Ольга второй день вспоминала вчерашние разговоры, смотрела на фотографию с Семёном и не находила себе места от тоски и мучавшего вопроса: «Ну, почему, почему он сам не позвонит? Неужели это так трудно или такая это тайна?» Хорошо, что свёкор увидел его в телевизоре, а если бы не заметил эпизод, пропустил. Что тогда? Сиди, Оля, и горюй, исходи слезами? Она по-всякому думала, пыталась поставить себя на его место, но не могла, не хватало фантазии, от незнания условий, представить, как он воюет, чем именно занимается, и вообще до конца непонятно, как долго продлится СВО, хотя частенько смотрела новости, пыталась отгадать сроки окончания её, но военные действия только расширялись, и не виделось им конца.

Всё это было вчера, а сегодня, в очередной раз поговорив с Маргаритой и не успев прийти в себя, услышала новый звонок, трубку взяла, а в ней… голос Семёна!

– Сеня, это ты, любимый?! Только вчера с твоими родителями разговаривала. Они, оказывается, видели тебя по телевизору, а отец даже успел тебя сфотографировать с экрана при поднятии флага. Ты на фотографии такой мужественный – настоящий воин. Но почему редко звонишь?

– Долго объяснять, Оль… Нам не очень-то разрешают это делать, ведь все наши звонки чреваты тяжёлыми последствиями. Значит, говоришь, отец увидел нас по телевизору? Я рад.

– И Вера Алексеевна успела увидеть. Уж как мы все рады. Не каждому повезёт передать привет близким таким образом.

– Как ты там, как дочки, Маргарита?

– Маргарита выздоравливает, скоро ей снимут гипс. Виолка учится хорошо. Аня растёт, что-то про себя бормочет.

Хотела Ольга сказать, что она почти перестала подходить к дверям и ждать отца, но не сказала, не стала огорчать Семёна даже такой мелочью. Для него и мелочь может оказаться обидной новостью, хотя Аня – ребёнок, но всё равно лучше об этом молчать.

– Я рад за всех вас, – торопливо сказал Семён. – Более говорить не могу, всех обнимаю и целую. До свидания!

Связь отключилась, Оля замерла с обидно замолчавшей трубкой, осмысливая этот короткий и торопливый разговор. И сделалось обидно, хотя понимание того, что Семён всё-таки выкроил время для разговора, говорило о многом.

Она не знала, что муж в этот момент скрывается в бурьяне близ деревни Васильевки, а вокруг рвались гранаты от АГСа, барабанили автоматные очереди, и вообще дело, в какое они ввязались по чьему-то явно не обдуманному приказу, было дрянь. Поэтому и настроение такое, от которого Семён не выдержал и позвонил жене, боясь более не услышать её никогда. И у всех бойцов было, как понимал Прибылой, схожее настроение. Это понимали все. К полудню у них оказалось три «двухсотых» и несколько раненых, на счастье, легко, но окровавленные бинты продолжали мелькать среди бурьяна, так как не имелось возможности эвакуировать раненых. Не говоря уж о «двухсотых». А тут ещё в какой-то момент из-за туч выглянуло солнце, и обнаглевшие вражеские дроны затерзали. По ним стреляли из бурьяна, несколько сбили, но их количество не уменьшалось, а пропали они лишь когда небо заволокло тучами. Ну, хоть в этом Божья помощь.

Наконец-то Сомов получил приказ об отходе, и они скатились от древнего кургана, который зачем-то захватили враги, так как их инициатива не давала какого-то позиционного превосходства, но в них, видимо, сыграло всегдашнее упрямство: вы захватили, мы отбили! А дальше что? Рушник с караваем и хлебом-солью нести, лапки кверху поднять? Не угадали, хлопцы!

Как только взвод скатился по ложбине в ближайшую балку, оставив до поры до времени «двухсотых» в бурьяне, не имея возможности их вынести, по кургану заработала арта и молотила минут двадцать, а ещё через полчаса прилетели два ФАБа, уполовинившие курган и выровнявшие его окрестности. Когда отправили на пробравшейся балкой «буханке» в медсанбат четверых раненых, среди которых оказался и Андрей Воеводин, Прибылой не успел с ним поговорить, лишь пожал на прощание здоровую руку, сказал: «Возвращайся» – на том и расстались. Когда «буханка» убыла, то вновь пошли на штурм, но как такового штурма не получилось. Некого было штурмовать. А тех полудохлых бандеровцев, наставлявших на них оружие и пытавшихся хоть чем-то угрожать, безжалостно отправили к их праотцам. И здесь невольно призадумаешься, как призадумался Прибылой, укрываясь плащ-палаткой под моросящим дождём, дожидаясь эвакуации бээмпэшками. Неподалёку покоились «двухсотые», которых не сразу отыскали, и ни до чего им не было дела теперь. Семён не мог смотреть в их сторону, и не потому, что боялся вида и запаха крови, к этому он давно привык, но не мог свыкнуться с простой, но пробивающей насквозь мыслью: «Война делает людей убийцами!» И горче горького сделалось на душе, когда он чуть ли не задохнулся от этой мысли, и некоторое время не мог прийти себя. Не сразу, но она отпустила, пришли другие, которые не оправдывали, нет, а всё расставляли по своим местам: «С врагами так и следует поступать. И никакой жалости к ним быть не должно!» Он это давно знал и придерживался этого правила, но всякий раз смотря на поверженного человека – своего ли, врага ли – душа затыкалась и не хватало дыхания, потому что все они, что ни говори, были одной крови. Или большинство из них. И о правильности подобных рассуждений и восприятия действительности можно говорить бесконечно, и ни на что это не повлияет, никого не образумит до тех пор, пока не накопится критическая масса усталости и понимания противной стороной о бесполезности сопротивления.

Их поредевший взвод вывезли в пункт временной дислокации на одной БМП. Кто-то забрался внутрь, но большинство на броне, приторочив, как баулы, «двухсотых». Ехали, приглядываясь к низкому небу, но дронов не было, но дроноводы и не отваживались бы нападать на два десятка ощетинившихся стволов, хозяевам которых необязательно было экономить БК. Поэтому бойцы и не особенно опасались. А ещё и потому, что ехали по своей земле, недавно отвоёванной.

Когда добрались, стемнело. В пункте временной дислокации – в обжитом и тёплом блиндаже – развесив верхнюю одежду на верёвках, едва поужинав, залегли вповалку на дощатых полах, и не было в этот момент силы, какая могла бы разбудить их.

Укладываясь спать, они знали, что утром перед ними будет поставлена новая задача, но это будет только завтра.