Что это так, Прибылой с каждым днём понимал всё отчётливее; эта мысль преследовала повсюду. Но нет-нет, сам же себя поправлял: «А иначе какой смысл в гибели бойцов, страданиях? Или что, сошлись, постреляли друг в друга и разбежались? А те, кто остался лежать, они уже не в счёт? Или всё так легко и просто стало: повоевали год, другой, третий – устроили перемирие, раны зализали и вновь схлестнулись… И так до бесконечности? До последнего солдата!» Рассуждая, Семён понимал, что думай не думай, а когда-нибудь конец этому будет.

Оставшись на ночёвку в многоэтажке, он уже начинал терять счёт времени не сегодняшних суток, а в более широком понимании. Очевидно, наступил такой момент, когда менялись ориентиры и отношение к самому себе, к окружающим. Помнится, два года назад под Временной похожее чувство не угнетало, тогда многое слагалось по-иному, всё были на виду: в атаку – все вместе, обороняться – все вместе. Сейчас же всё по-иному: по двое, по трое, а главное, редко от кого услышишь какие-то откровения, всё переваривают в себе, и кого-то вызвать на откровения не удастся. А ведь хочется иногда поговорить по душам, поделиться чувствами, мыслями, заботами, как это делают на гражданке и не замечают этого. Здесь не так: все чувства на замке, все себе на уме и попусту «пургу» не несут. Всё это так. И это Прибылой понимал, что не тот здесь, как принято говорить, контингент, чтобы откровенничать, вспомнить семью, детей – словно и нет у них никого. Можно допустить, что у одного из десяти это так и есть, но остальные-то чего же, или в закоренелой среде не принято проявлять мягкотелость, уступчивость и слезливость? Поэтому не удивился, когда друг «Волны» при всех сказал:

– Ша, мужики! Более никого в плен не беру, и что хотите потом со мной делайте, а за своего кореша я глотки всем порву!

Звали его Андрей Воеводин. И что ему скажешь в ответ? Что, мол, негуманно, что повинную голову при случае не секут. Да наплевать ему на то, что о нём скажут и чем пригрозят. У него своя правда, и он уже готов только за неё одну сражаться. Это откровение, похоже, молча поддержали все, кто слышал, промолчал и Прибылой, понимая, насколько увеличивается общее ожесточение на фронте, по сравнению с тем, что было два года назад. Никакого сравнения: тогда – детская игра, а теперь настоящая война. И это было понятно всем и каждому.

– Как думаешь, – тихо спросил Сомов у Прибылого, улучив момент, когда они остались одни. – Могут ли нас ночью взять тёпленькими? Сейчас наблюдал за окнами дома напротив, они копошатся там, фонариками светят, не сказать, чтобы внаглую, но из коридоров случайный свет проникает.

– Не пойдут они ночью – кишка тонка. Какой им резон под пули подставляться? А так они остаются в выгодном положении: сиди на верхних этажах, посвистывай и гранатками пуляйся. Глядишь, какая-нибудь долетит.

– Сидеть на верхних этажах – это не всегда хорошо, это всё равно что сидеть в ловушке и ждать, когда кто-нибудь откроет дверцы и выпустит льва. Лучший этаж для обороны – это третий. И превосходство над наступающими, и всегда можно прорваться, ежели что. А гранатки, конечно, иметь надо, но они обычно быстро заканчиваются. В общем так: по очереди обходим этажи, следим, чтобы никто не курил у окон, чтобы фонарями не баловался.

Среди ночи на связь с Сомовым вышел капитан Нестеров. Он о чём-то поговорил с сержантом, тот кивал, слушая его, а когда отключил рацию, повеселевшим голосом порадовал:

– Сейчас пришлют трёх гранатомётчиков с запасом «морковок» – завтра их вместо коптеров будем использовать, и снайпера, а шерпы доставят на всякий случай несколько ящиков со взрывчаткой – понадобятся, если придётся забаррикадированный подъезд вышибать или стену проломить. За сто метров они свяжутся со мной, ты тогда возьми парочку бойцов и организуй им прикрытие в случае чего. Хотя наше здание заслоняет следующее, но предосторожность не помешает.

Будучи в армии, Семён всегда в подобных случаях говорил: «Есть!», когда сержант что-то приказывал, но у них теперь это не принято. Поэтому сказал, обтекаемо, но твёрдо:

– Сделаем! – будто бригадиру на шабашке.

«И вообще складывается какая-то непонятная ситуация, – думал Прибылой. – Сомов говорит, что городок взяли, как пишут в сводках, в оперативное окружение, и зачем тогда на штурмы людей гнать? Подождать недельку-другую, враги без БК и съестных запасов сами выдохнутся и побегут в оставленную им лазейку, а ещё лучше – если смешать всё с землёй. Зачем их выпускать? Чтобы они вновь через пять километров организовались, нарыли окопов, настроили блиндажей – и опять всё заново начинать?» Когда сказал об этом Сомову, тот объяснил как мог:

– По-моему, задумка такая… Чтобы они не обстреливали с высоток весь город, нас и посылают. Вот выбьем из оставшихся трёх, и будет нам счастье. Сам понимаешь, что не я так решил и не капитан наш. Наше дело – выполнять, что прикажут.

– Вот разъяснил, и понятно стало. А то как баранов гонят, а куда, зачем?! Надо всем нашим растолковать. Ведь у них каша в головах: стреляй туда, сюда не стреляй; сюда ходи, туда не ходи. Алексашин сообщал общую обстановку, даже по карте давал пояснения, правда, потом это всё забылось. Понятно, что командирам виднее, на то они и командиры, но каждый солдат должен знать свой манёвр. Суворов так, кажется, говорил.

– Эх, Семён, нам с тобой в большие командиры прямая дорога, – усмехнулся Сомов, – мы бы таких дел наворочали, а пока приходится исполнять, что приказывают. Да и кто мы такие, контингент!

– Ну, тебе там к нам примазываться не к лицу. Ты – вольный казак.

– Вольным был до тех пор, пока не напросился на СВО, а если напросился и выбрал то, что выбрал, – будь готов исполнять, что прикажут. Вот приказали взять следующую многоэтажку, и мы возьмём! А как иначе? Никак невозможно!

Какое-то время помолчали, а потом Прибылой спросил:

– Спать-то мы будем сегодня или будем стратегов из себя воображать?

– Поспи часик-другой, а то ноги двигаться не будут. Я – потом.

Семён нашёл в соседней комнате неразбитое кресло, подтащил его в защищённый угол, уселся и, положив на колени автомат, почти сразу заснул, хотя собирался лишь подремать. Не получилось так, как хотел. Но это и к лучшему, если не поспишь – не повоюешь. «А так два часа, а они мои!» – только и успел он подумать.

Спал ли Сомов в эту ночь, Прибылой так и не понял, но, когда со стороны противоположного дома, какой предстояло утром штурмовать, ночь прошила длинная автоматная очередь, он очнулся. Рядом никого не оказалось, и никто не отозвался. Через несколько минут кто-то появился в квартире, чуть-чуть высветив дорогу фонариком, спросил голосом Сомова:

– Всё спишь?

– Только заснул…

– Здорово жили… Всю ночь почти дрыхнул. Иди замени парня на третьем, а то он уж как зомби стал.

– Иду… Кто стрелял?

– Укры! Кто же ещё? Проверяют нашу бдительность и злят. Мол, ждём вас!

– Пусть ждут. Помнишь, что Андрей сказал?

– Как не помнить.

– Вот-вот. Они провоцируют. Главное, чтобы нам самим лохами не оказаться.

– Ну, ты идёшь или нет?! Скажи пацану, чтобы он при тебе и поспал – ему спокойнее будет. А то подхожу к нему и за километр чувствую, как дрожит. Спрашиваю: «Замёрз, что ли?» – «Нет, – говорит. – Так что-то…»

– С такими повоюешь. Ладно, пойду.

На ощупь, чуть подсвечивая фонариком, Прибылой поднялся на третий этаж, а ему навстречу:

– Стой, стрелять буду!

– Свои! Сомов послал, – поспешил отозваться Прибылой, опасаясь, что часовой стрельнёт сдуру. Не зря же сержант назвал его зомби.

– Ты кто?

– Дуру-то не гони… Прибылой я, Семён.

– Это Трамп, что ли?..

– Очень смешно. Давай-ка: «Пост сдал, пост принял». И ложись поспи. Это приказ Сомова.

– Где тут спать-то?

– Приткнись где-нибудь. Тебя как зовут-то?

– Саша. Позывной «Утёс». Из подследственных.

– Не робей, привыкнешь.

Этот боец начинал его злить. Всё-то ему растолковать, всё-то с ложечки подать, а самому лень догадаться. Зато про Трампа запомнил. Сказали, ложись, значит – ложись и не задавай дурацких вопросов. Минут через двадцать появился Сомов, спросил:

– Всё нормально? Боец где?

– В углу ворочается, всё никак не уснёт.

– Это бывает. От нервного напряжения. В такой ситуации и надо-то полчасика вздремнуть – сразу человеком становишься. Будем на связи.

– Сам-то поспи.

– Посплю потом. Ладно, бди тут.

– Бдю, бдю, – усмехнулся Семён. – На часы посмотрел. – Часа ещё два бдеть…

Не нравились Прибылому эта ночная суета и хождения. Не ровен час, на свои же растяжки в темноте напорются. Но и сделать он ничего не мог. Оставалось уголком глаз следить из глубины комнаты за домом напротив, когда ноги начинали гудеть от напряжения, присаживался на стул, поглядывал из глубины комнаты на звёзды в небе и про себя отмечал, что это не есть хорошо: чистое небо – открытая дорога для беспилотников. В какой-то момент он задремал и вздрогнул от осознания того момента, что так и заснуть может на посту, а это преступление, это штрафная рота, хотя дальше их подразделения посылать некуда. На часы глянул, всего-то на десять минут вырубился. А за десять минут на фронте столько можно дел натворить – мама не горюй. Он осторожно приблизился сбоку к окну, прислушался незабинтованным ухом. Вроде тишина. Лишь где-то на окраине долбила арта и перемежалась она звуками автоматной стрельбы, словно соревновались те, кто соревноваться не мог. Саша «Утёс» наконец-то улёгся и шумно дышал ртом из-за простуженного носа.

Вскоре вышел на связь Сомов:

– Как вы там? Боец спит? Буди его, если спит. Пора собираться.

– Сейчас разбужу.

Разбудил на свою голову. Тот сразу поставил перед фактом:

– Куда в туалет сходить?

Прибылой обозлился:

– Тебе, может, ширинку расстегнуть?

– Мне по-большому…

– Что мне с тобой делать?! Не знаешь, где в квартирах туалет?!

Тот потихоньку, всё-таки споткнувшись, добрался до туалета и подал голос:

– Здесь грязно всё. Я так не могу.

– Вычисти, в чём дело-то?

– Как так можно издевательски шутить?

– Тогда в штаны наложи, что мне тебе ещё сказать.

– Я на улицу пойду.

– Ты что – совсем ку-ку? Подъезд завален, растяжки стоят, МОНка висит. Тебе жизнь не мила?

– Ладно… Понял.

– Ну, спасибо, одолжение сделал.

Пока Саша шуршал в прихожей, снимая броник, у него дважды падал автомат, что совсем разозлило Прибылого:

– Ты хотя бы на предохранитель поставил?

– Сейчас поставлю.

– Ты что, так и спал?

– А как ещё? Вдруг что-то случилось бы?

Хлопнув туалетной дверью, «Утёс» на какое-то время затих, а когда снова зашевелился в коридоре, то известил:

– Я дверь за собой закрыл.

Более Семён не мог с ним говорить: ну надо же таким бестолковым родиться! Всё-таки, когда немного успокоился, спросил о том, о чём ни у кого не спрашивал до этого:

– Ты кем работал, если под следствие попал?

– Оператором в банке.

– И что, кого-то обнёс?

– Меня подставили. Кто-то воспользовался личным ключом и взял кредит на большую сумму от моего имени.

– И ты сменял такси на чёрный ворон, как в песне поётся!

– Фигурально – да…

– Ну, что же, привыкай к новой жизни. Она, как видишь, не мёд.

– Да, не особо она мёдом пахнет. Мне говорили, что при штабе буду служить, а попал не пойми куда.

– Теперь уж терпи. Не ты один такой.

Саша не ответил, видимо, посчитав подначки Семёна неуместными и оскорбительными. А он подумал: «Ну, и слава богу, от одного дурака отвязался!»

Кое-как Прибылой дождался начало рассвета. При блеклом свете они поснимали растяжки, разбились на двойки и, сформировав первую четвёрку, просочились в сторону многоэтажки. Как только они высунулись из-за угла, то группа прикрытия заработала автоматами, гранатомётами, снайпер всаживал по верхним этажам, не давая возможности украм носа высунуть. Кто-то из наших уж ящик с тротилом под входную дверь подложил. В какой-то момент вся четвёрка забежала за угол, открыла огонь впереди себя на упреждение, а когда рванул тротил, то с жутким криком дикарей ломанулись в проём, раскидывая в дальние углы гранаты. В считаные минуты очистили все комнаты, осмотрелись, и кто-то крикнул, увидев пролом в потолке:

– Валим!

Они выскочили в соседнюю комнату, заслонились стеной, и в комнате один за другим громыхнули разрывы гранат. И следом – серия взрывов в вестибюле.

По рации доложили Сомову обстановку, спросили:

– Что будем делать?

– Разберёмся, а пока укройтесь и затаитесь.

Услышав Сомова, Прибылой подумал: «Хорошее начало!»

– А ты чего стоишь? – укорил Сомов Семёна. – Бери Андрея – и на подмогу. Только не сразу, пусть укры наиграются.