Всё было хорошо на словах, когда готовились к штурму этой многоэтажки, а на деле застряли на двое суток. Далее второго этажа не смогли подняться, третий, похоже, стал серой зоной, а сколько выше противника засело – не понятно. Первое впечатление, что человек двадцать-тридцать, хотя на самом деле не более пяти-семи, а может, и того меньше. Активные в первый день, казалось, с неиссякаемым запасом БК, они закидали гранатами, словно у них там был завод. Зато на второй день приутихли, лишь изредка огрызались и, используя приём с пробитым потолком, бросали на головы гранаты всем, кто по незнанию появлялся в комнате с секретом. Но его сомовцы быстро раскусили, а когда в одну из комнат на втором этаже гранатомётчик бесстрашно, чуть ли не в упор, запустил гранату в отверстие в потолке, не такое уж и большое, и в ответ услышал вопли раненых укров, то они перестали появляться в комнатах с сюрпризом и досаждать.

Ночевали противники на разных этажах. И было ясно, что второй день будет решающим. Ночью взвод Сомова усилили тремя бойцами из второго взвода, взамен выбывших, среди которых два «трёхсотых» с осколочным ранением ног и шеи, и «двухсотый» – Саша с позывным «Утёс», надоедавший Прибылому предыдущей ночью. Раненых эвакуировали, а Сашу перенесли в дальнюю комнату на первом этаже с выбитым окном, а оттого особенно прохладным, до окончания штурма. Семёна гибель Саши огорчила, но совсем не удивила: как жил парень нелепо, так и погиб от ранения бедренной артерии – кровью истёк. Только его почему-то было особенно жалко из всех, кто погиб у них в последние дни.

Сержант Илья Сомов за истекшие сутки состарился, превратился чуть ли не в морщинистого старика, хотя ему шёл двадцать седьмой год. Ему, как понял Прибылой из услышанного разговора, хотели прислать на подмогу офицера, но Сомов отказался, сказав, что офицеров надо беречь, а пара-тройка бойцов не помешает, и ему их прислали, нагрузив водой и едой и, конечно, БК. Спал ли Сомов в последние двое суток? Да, спал, Прибылой сам его укладывал, и тот вроде сдавался и оказывался на полюбившемся всем поролоновом матрасе, но спал по полчаса, не более, и просыпался сам, без толчка, и, посмотрев на часы, спрашивал:

– Какая обстановка?!

Ему отвечали, так как с ним постоянно кто-то находился из «стариков», к ним причисляли и Прибылого, учитывая его давний фронтовой опыт, а из прежнего состава – Григорий, Андрей. Григорий, как всегда, немногословен, вставит словечко и на этом успокоится, но говорил всегда к месту и вовремя. Андрей же был подвижен, не понимал, почему затормозился штурм, почему перекуривают даже те, кто не курил никогда. Да и как не курить, когда вчера в одной из квартир нашли ящик иностранных сигарет – вкусных, ароматических? Сперва курили с опаской, остерегаясь быть отравленными, а потом кто-то сказал, что отравить можно и одной пачкой. И все повеселели от этого «мудрого» высказывания. В общем, никто ничем не занимался, не считая постовой и наблюдательной службы, и все ждали, когда у противников окончательно закончится БК или вода, без чего в их условиях долго не просидишь, даже отгородившись растяжками и время от времени пуская по лестнице гранаты. К ним все давно привыкли, услышав металлический стук по ступеням, успели заскакивать за какой-нибудь угол, граната взрывалась, тем самым приближая либо окончательный штурм, либо сдачу соперников в плен. Правда, об этом никто не говорил, но помнили слова Андрея о загубленном кореше и внутренне готовы были поддержать его.

На рассвете Сомову доложили, что у соседней, занятой украми, многоэтажки началась стрельба из стрелкового оружия и гранатомётов.

– Слышу, слышу – не глухой! – отмахнулся сержант. – Третий взвод запустили. Мы-то сопли жуём!

Но долго жевать не пришлось, когда первая двойка преодолела «границу» и с лестничной площадки между третьим и четвёртым этажами гранатомётчик запустил «морковку» в левую половину. «Морковка» взорвалась этажом выше – дым, чей-то крик, сразу из-за спины гранатомётчика рванулись автоматчики, полосонули по дверным проёмам очередями. Ворвались, послав впереди себя гранаты, в комнаты, но никого не обнаружили ни в одной из квартир. Крикнули вниз, Сомову:

– Этаж наш! Идём дальше!

И когда они сунулись на пятый, сверху началась ответная пальба; не помог ни гранатомётчик, ни упреждающий огонь автоматов.

– Отойти! – приказал Сомов. – Пусть постреляют. Подбросьте им гранат. Свои-то у них, видно, закончились.

Когда сидели на четвёртом, Андрей сказал, ни к кому не обращаясь:

– Как же надоела эта тягомотина!

– Не тебе одному.

– Ну, и чего мы ждём?

– Когда они выдохнутся.

– Да они ещё так два дня будут дрожжи квасить.

– Пусть квасят. Они квасят, а мы ждём. Ты живой вроде и невредимый. Чего в этом плохого?

Андрей Воеводин перестал пререкаться, махнул, мол, поступайте как хотите. Через какое-то время он всё-таки сказал Сомову:

– Пора продолжать! В случае чего я первым пойду.

– Не суетись. Сделаем так… Два гранатомётчика, улучив момент, поднимаются одновременно и одновременно же шарашат по углам. Следом автоматчики врываются в открытые двери – в общем, всё так же, как делали недавно. Кто оказывает сопротивление, мгновенно уничтожаем.

– Уничтожаем всех, – встрял Андрей, – не хрена церемониться.

– Закрытые двери подрываем, – продолжал говорить Сомов, не обратив внимания на уточнение.

«Говорить-то легко, – подумал Андрей, которому действительно надоела эта игра в кошки-мышки. – Ну, сколько можно: одно и то же, одно и то же. Бомбами забросали бы эти грёбаные девятиэтажки, сравняли с землёй – и дело с концом. Или бомб на всё не хватает?»

Когда шарахнули из гранатомётов, полосонули из автоматов и осторожно заглянули в квартиры, Андрей, действительно, первым пошёл. Вот он в квартире, взгляд направо, взгляд налево. В одной комнате чисто, в другой стоит украинец с автоматом, руки не подняты – к ногтю, короткая очередь. В соседней квартире тоже очередь, вторая. Весь этаж осмотрели – три «двухсотых».

– И спросить не у кого, есть кто ещё, – плюнул с досады Андрей.

И тут раздался голос с восьмого этажа:

– Сдаваться не собираюсь. Если есть среди вас мужчины, то предлагаю сразиться на ножах. Если останусь в живых, отпускаете меня, если не останусь – ваша взяла!

– Ты один? – спросил Андрей.

– Один…

– Тогда жди…

Прибылой вцепился в куртку Андрея:

– Ты куда? Не пущу!

– Семён, не трусь – моя тема.

– Я с тобой, подлянку ведь могут устроить.

– Не должны. Серьёзный мужик! – напрягся Андрей, и Семён увидел желваки на его щеках.

– Э, так не годится – заниматься отсебятиной, рыцарские бои устраивать. Отставить! Что, под трибунал оба захотели? – вмешался подошедший Сомов.

– Товарищ сержант, это невозможно. Зачем трибунал? У нас тут свои порядки. Хотите, чтобы нас трусами посчитали?

– Ну, что, братва, отпустим, – замялся сержант и оглянулся на бойцов, – если уж такой случай вышел?

– Напросился, пусть идёт. Вроде не балабол парень, – кто-то сказал в отдалении.

– Ну, тогда с Богом, зямы! – приосанился Андрей и посмотрел на нож в разгрузке, словно проверяя: на месте ли.

– Я с тобой, одного не пущу, и не думай, – загородил проход Прибылой.

– А то что?

– В колено выстрелю!

– В своих проще всего стрелять. Ладно, пошли – судьёй будешь. – Он перекрестился, крикнул наверх: – Мы идём. Только давай без шуток.

Пошли. Поднялись на восьмой. Стоит сухой, жилистый мужик, глаза горят, глаза серо-голубые, на щеках поросль русая. Увидел его Прибылой, и сердце сжалось от боли, прожгла мыль: «Что же мы делаем – на своих же смертью идём?!»

– Кто из вас? – спросил украинец без акцента.

– Я, – стукнул себя в грудь Андрей.

– Зачем нам второй?

– Веры вам нет… А вообще-то сказать, в случае чего чтобы отпустили тебя.

– Пойдём в комнату, здесь тесно.

Они прошли в большую комнату, достаточно просторную.

– Броники снимаем? – спросил Андрей.

– Зачем? Так привычнее.

– Как знаешь. Как тебя зовут, укр?

– Какая тебе разница… Русский я.

– Русские против русских не воюют, и давно ты не русский, а самый настоящий бандеровец с отравленным мозгом.

– Какая тебе разница.

– Заладил. Теперь никакой, – отозвался Андрей и сказал Прибылому: – Посторонись. И в случае чего отпустите его.

Семён кивнул, встал в стороне, насколько это можно, и вдруг как сбесился:

– Это невозможно, сейчас обоих положу!

– Заткнись, щенок, подержи мой автомат и выйди, – рявкнул Андрей. Потом подошёл к столу, где лежал автомат украинца, дёрнул затвор, осмотрел магазин – всё «сухое». – Начинаем?

– Чего тянуть?

Андрей выдернул нож из разгрузки, покрутил его, разогревая пальцы.

– Готов?

Украинец тоже взял нож, крепко сжал.

– Готов! – ответил он и приосанился, перекинул нож из руки в руку.

– Судья, давай команду!

Прибылой, хочешь не хочешь, дрожащим голосом произнёс:

– Начали!

Он думал, что предстоит долгое, изматывающее действо, когда сердцу не уцелеть, а началось и закончилось всё опустошительно быстро, почти мгновенно. Когда бойцы встали в стойки, видимо, желая отвлечь, Андрей топнул, резко крутнулся на месте и с разворота всадил нож противнику в треугольник кадыка. Тот только успел глянуть на противника и, падая навзничь, захрипел, залился кровью. Прибылого трясло. Он и сам не раз видел смерть, участвовал в ней, но от произошедшего у него отнялся язык. Хотел что-то сказать Андрею, но не смог и единого слова вымолвить. Смотрел на него и не понимал, как человек, знакомый человек, способен на такое?! Это какое надо иметь самообладание, мужество, ну и, конечно, мастерство, чтобы не сробеть, принять вызов и выйти победителем.

Андрей нагнулся к поверженному, вытащил нож. Вытер его о куртку украинца и сказал виновато:

– Дурачок ты дурачок. Сдался бы, и никто тебя не тронул.

– Эй, что там у вас? – окликнули снизу.

– Идём, идём, – отозвался Андрей и взглянул на Прибылого: – Верни автомат. Пошли к своим.