Много о чём передумал Семён Прибылой в этот день. Нет, у него не было жалости к врагам и никакого-то сочувствия к ним, когда они появлялись с оружием. В данном случае на Донбассе. Ведь всё и началось-то из желания одних говорить на родном языке, а у других запретить это делать. Но разве это можно – добровольно отказаться от языка матери, родившей и воспитавшей каждого?! Нет, для нормального человека это невозможно, если только он не продажный отщепенец. Ведь и всего-то: не надо было запрещать говорить на родном языке, предоставить автономию в составе Украины и всем жить в мире и согласии, процветая во всех отношениях. Но нет, реваншистское упрямство победило, агрессивное меньшинство запугало и подмяло под себя большинство и попыталось силой заставить Донбасс отказаться от родного языка. И ещё тогда, в 2014 году, одного желания оказалось мало, да и вояками они оказались никакими, если шахтёры, взявшиеся за оружие, устроили им два «котла», из которых они позорно бежали, и впереди всех наёмники. На какое-то время Донбасс, пусть и в усечённых границах, всё пересилил и отстоял себя, но те, против кого боролись его жители, затаив злобу, пошли на поклон к западникам, окончательно сдались им, а те и рады стараться: пригрели, обнадёжили, снабдили и насытили оружием. Мол, чего нам вас жалеть, оружия у нас много, а людей мы своих побережём, мы ведь привыкли загребать жар чужими руками и в этом преуспели. Нарыв накопления средств и сил созревал и созревал, и всем становилось понятно, что рано или поздно он прорвётся, что, собственно, и произошло, когда Украина в феврале 2022 года начала наступление на Донбасс, расстреливая из орудий города с мирными жителями. Что оставалось делать России? Оставалось одно: признать Донбасс и Луганск суверенными государствами и поспешить на выручку, помочь единокровным братьям. Во все времена свои выручали своих. Здесь ничего нового. И нет бы противной стороне вовремя остановиться, одуматься, пересмотреть отношения с повстанцами и покончить с кровопролитием, так своего ума и воли не хватило – поддались наскоку западников, которым вынь да выложи, а Украина нужна не только для борьбы с Донбассом, с которым они собрались расправиться за два дня, но с Россией, не скрывая, что её захват и расчленение – дело времени, словно забывали то, о чём им не раз напоминал Верховный главнокомандующий – о всеобщем взаимном уничтожении. Это понимали все, только сами западники делали вид, что не понимают этого и готовы стать грудью на защиту сомнительной демократии на Украине, но это у них не подвергалось сомнению. И никто не задумывался над тем, о чём многие задумывались во все века и многократно будут задумываться впредь, порицая войны: до каких пор они будут возникать? До всеобщей ядерной катастрофы, когда жители Земли сами себя уничтожат, уничтожат всё живое на планете? И потом понадобятся миллионы лет для очищения от радиации, возникновения атмосферы и простейшей жизни в морях, чтобы со временем представители новой жизни выбралась на сушу и за миллионы лет прошли весь путь, который, возможно, Земля проходила неоднократно, чтобы появился новый человек и в каком-то новом обличии заново совершил эволюцию?! Так, что ли, к этому подталкивало нетерпение?!

От всех этих размышлений Прибылой поумерил в себе наступательный пыл, да и ухо давало о себе знать. Когда ему сделали обезболивающий и наложили тугую неаполитанскую повязку – полегчало. Как перевязали товарища, то перекусили, попили водички, и поступила новая задача, о которой они знали и ранее: вперёд, на приступ очередной многоэтажки. Но одно дело – представить замысел, а другое воплотить – желательно быстро и без потерь. Хотя шла вторая половина дня, и времени явно мало будет для взятия, но они уже настроились на наступательную волну, и ничто их не могло остановить, если бойцы находились в том состоянии, когда были готовы идти даже на смерть, но не отступить, хотя, может быть, было бы разумнее отойти, но всё равно это выглядело бы отступлением.

И всё-таки разум победил, и, согласовав с командованием свои дальнейшие действия, взвод остался в освобождённой многоэтажке. Собрали «двухсотых» укров в одной комнате, проверили их оружие. Потом забаррикадировали окна на первом этаже, наставили растяжек на втором на случай, если враги попытаются нарушить их ночной покой, а сами расположились на третьем, выставив посты охранения и наблюдателей. Кто-то начал набивать магазины, кто-то принялся за сухпайки. Пока этого хватало, но с водой получилась напряжёнка. Конечно, не крайний случай, но позаботиться надо бы, а то завтра будет некогда, о чём прямо и сказал боец из второго отделения с позывным «Волна»:

– Товарищ сержант, – обратил он на себя внимание, – постоянно потеющий, румяный, но румянец его казался нездоровым; должно быть, от повышенного давления. – Надо бы водой запастись на ночь. А то без воды погибнем.

– Что, всё так плохо?

– Плохо не плохо, а без воды тоже нельзя.

– Тогда бери себе напарника из оставшихся свободных и, как наступят сумерки, отправляйтесь за водой. На всех берите.

Вместо «слушаюсь» «Волна» радостно ответил:

– Вот это дело. Андрея возьму, он крепкий парень.

– Тогда уж и еды наберите, с комроты я сейчас свяжусь, попрошу, чтобы подготовили.

Как завязались сумерки, бойцы ушли, о них на какое-то время забыли, а спохватились по темноте – их всё нет.

Сомов связался со старшиной, тот подтвердил, что да, были, и поневоле задумался: где их демон носит? Вроде и разрывов серьёзных не наблюдалось, ни стрельбы, хотя за всем не уследишь. Только, помнится, недавно в их стороне будто граната разорвалась – пойми, что это было на самом деле. Вскоре всё разъяснилось, когда появился напарник «Волны» – крепкий, широкоплечий – такому только баулы носить. Сбросив в подъезде рюкзаки с водой и упаковку сухпаёв, вытерев пот, боец вздохнул:

– Конец «Волне»… За пятиэтажками лежит.

– Что случилось? – надвинулся Сомов на прибывшего, посвятив ему в лицо фонариком, словно по глазам хотел узнать правду.

– Коптер нас выследил… Я прижался к стене, крикнул, чтобы «Волна» поостерёгся, а тот лишь отмахнулся. И в этот момент сброшенная граната в метре от него разорвалась. Подбежал, а у него кровь ручьём по лицу льёт… Что-то мне сказал и затих… Бутылки из его рюкзака вытащил, какие текли выбросил, но сперва из них напился, подхватил упаковку сухпаёв и сюда быстрее.

– Оружие его где?

– При нём осталось… Разве мне всё допереть?

– Где «Волна» лежит?

– Перед пятиэтажками разбитый киоск стоит, возле него.

Сержант вновь связался с комроты, доложил:

– У нас один «двухсотый», из тех двоих, что за водой ходили… – Видимо, услышав от капитана ругательства, сержант стоял чуть ли не навытяжку. – И повторял раз за разом: – Так точно, так точно…

Закончив говорить, посмотрел на друга «Волны», потупившегося рядом с Прибылым, будто по его вине не стало «Волны», скомандовал:

– Разнесите воду и сухпаи по постам. Да будьте осторожны, а то на своих же растяжках поляжете. Скажите всем, чтобы берегли воду.

Что и говорить, случай с «Волной» радости не прибавил. Сразу пропало лёгкое настроение, накрывшее после бескровного с их стороны взятия девятиэтажки, поэтому никому не хотелось ни говорить, ни думать о чём-то. На постах, узнавая от Прибылого о случившемся, почти никак не реагировали, лишь вздыхали, понимая, что словами теперь мужику не поможешь, а что-то говорить невпопад и не к месту не хотелось. Говори не говори, а загиблому всё едино. Прибылой же вспомнил, как срезал днём двоих, защищая Сомова. Что им стоило бросить автоматы и поднять руки? Ничего не стоило. Вернее, цена была: их собственные жизни. И если уж нацелились, то валить надо было и Сомова, и его самого, а не рот разевать. Ясно, что неопытные – растерялись, да и страшно стрелять в человека, когда коленки трясутся и он стоит почти вплотную, попробуй пересиль себя. Это не гранату метнуть из-за угла или из-за угла из кривого ружья стрельнуть.

Пока Прибылой рассуждал, удобно устроившись в кресле, о природе человека. Сегодня «побратимы» отыгрались на «Волне», завтра Сомов с подчинёнными отыграются за них, и не будет конца этому счёту и скорбной очерёдности до тех пор, пока будет длиться драка. Заканчивать её надо. И чем скорее, тем лучше, но на своих условиях: воюющий против своего народа прав на какие-либо условия не имеет и не должен иметь.