Минувший день, казалось, тянулся нескончаемо, а когда он завершился, то мысли одолели Прибылого. Он вдруг почувствовал себя одиноким и, кажется, понял необъяснимую настороженность и одиночество других в ту пору, когда только влился в нынешнее подразделение. В первые дни новые сослуживцы казались угрюмыми, неразговорчивыми, каждый себе на уме. И это настораживало и не располагало к взаимному приятию, когда хотел бы с кем-нибудь поговорить, узнать здешние порядки, а как? Не станешь же набиваться, заискивать. Тогда он не понимал этого, а теперь, кажется, дошла до ума простая вещь: они раньше него успели обжечься – старые заслуги не в счёт – и не спешили раскрывать души, остерегаясь нового ожога.

Оказалось, что в считанные дни теперешнего призыва Прибылой успел потерять нескольких бойцов, с которыми более или менее познакомился. Лёша Козодой, угрюмый и неразговорчивый Иванов, лейтенант Алексашин, даже Куренёв, с которым и перекинулся-то парой-тройкой предложений, – и тот остался в памяти. И вот теперь их нет, а новой дружбы ни с кем заводить не хотелось. И не потому, что кто-то чем-то не угодил или чем-то отталкивал, нет – не хотелось обрушивать чувства, когда взамен надежды на дружбу через короткое время получаешь новые переживания и страдания. Ведь когда теряешь чужого – одно ощущение, а когда знакомого – совершенно иное. Более всего запомнилась история лейтенанта Алексашина, который и офицером-то стал по настоянию деда-полковника. Тот вёл его за руку по жизни. Оберегал как мог, устраивал его офицерскую судьбу, но она отталкивала внука, не принимала в свои ряды. Илье Алексашину надо было чем-то иным в жизни заниматься, а не суровым армейским ремеслом, для успехов в котором у него не имелось каких-либо заметных предпосылок. Ну, ни капли он не командир! Ни зычного голоса, ни резкости в движениях, в поступках. Чистюля. Испачкает форму и полчаса очищает щёточкой. И вообще весь он какой-то обтекаемый, гладкий – нежные, как у девушки, руки чего стоят! Ему в оркестре работать бы. Помахивать дирижёрской палочкой и быть счастливым от собственной значимости и аплодисментов в конце выступления или концерта. Но ему теперь всё равно, но каково деду узнать о случившемся?! Можно лишь представить, какое горе свалится на него. И кто ему ответит, почему его внук-штабист попал практически в штрафную роту, которую первой бросают на самые напряжённые направления. Что, правду сказать, что мол, внук, по молодости подпал под влияние пройдохи-контрактника, да и будет ли такое объяснение справедливым? Ну, не силком же тот вливал в него алкоголь, ведь сам сделал то, что запрещено было делать. И кого теперь винить в этом: собственную неосмотрительность, неопытность, когда иной махнёт стакан – и никогда не попадётся на этом, а иной, как Алексашин, выпил, нюни распустил и забыл, что надо было спрятаться в норку и не показываться командиру. Взять того же Сомова: того на мякине не проведёшь. Знает, где словцо вставить, где согнуться, где выпрямиться, а где и проявить себя. И всё у него получается вовремя, к месту. Но теперь чего ж, теперь только и остаётся, что вздыхать.

Прибылой не заметил, как заснул, а засыпая, помнил, что завтра они вновь идут на новый штурм, и теперь надо привыкнуть к мысли, что для него теперь это стало работой. А когда она закончится, а то и оборвётся – неизвестно. И было три варианта: правительственная серьёзная награда, которой ему никогда не видать, тяжёлое ранение или гибель и окончание СВО. Последний вариант самый предпочтительный, но, когда он наступит и сколько ещё дней и ночей провести в постоянном преодолении себя, – бог весть. И хватит ли сил, здоровья… Он почему-то вспомнил о своей покалеченной ноге и радостно удивился, словно в эти дни не существовало этой проблемы, из-за которой он переживал ещё недавно. Вот ведь как бывает: в чём или в ком сомневаешься, тот не подводит, а в чём или в ком уверен, тот не проходит проверку временем.

Если бы они просыпались по будильнику, то будильник им был бы ни к чему, потому что все начинали шевелиться ещё затемно, зная, что рассвет, хотя теперь и поздний, им надо встречать на позиции.

Они начали выдвигаться к высоткам ещё до окончания артподготовки. И только когда дошли, миновав новые посты наших, и оказались в серой зоне, то группа огневой поддержки, выдвинутая немного ранее, начала свою работу, а они, штурмовики первого взвода, как боевые муравьи, по одному, по двое начали просачиваться к девятиэтажной башне. Дверь в подъезде оказалась, на удивление, закрытой, проверили её крепость выстрелом гранатомёта, и она проломилась, образовав пробоину, которая будто приглашала: «Пожалуйте, господа, в ад!»

Они пошли. Сразу же зачистили квартиры на первом этаже, а гранатомётчик высадил дверь на второй, и все заскочили внутрь квартиры, а Сомов зычно крикнул в подъезд:

– Сдавайтесь, пока мы добрые! Потом в плен брать не будем!

Вместо ответа сверху горохом защёлкали по ступеням гранаты; взрываясь, они заполнили подъезд дымом от взрывов.

– Валяйте ещё! – высунувшись, крикнул Сомов и пустил очередь в промежуток между лестничными маршами, а гранатомётчик в этот момент выбил дверь на третьем этаже, и сразу же туда забежали несколько человек, пока сержант поливал из автомата лестничные марши – пули так и щёлкали о стены, о металл ограждений.

Когда умолкла стрельба, а дым почти рассеялся, неугомонный Сомов крикнул из разбитой квартиры:

– Подкиньте ещё огонька!

Кто-то отозвался по-русски:

– Не жалко… – И опять посыпались гранаты.

– Шо так мало? – издевательски крикнул Сомов, а Прибылой, находившийся от сержанта неподалёку, понял, что сержант вошёл в раж. «Вот твоя стихия! – подумал Прибылой. – Неспроста ты добровольцем в “Шторм” пошёл!»

Сверху добавили, и опять голос Сомова:

– Опять мало… Более нема?! Ай, как жалко!

Пока он перебрёхивался с украми, наши заняли четвёртый и пятый этажи, и все поняли, что противников не густо в этой многоэтажке. Все занятые этажи зачистили, взяли под охрану лестницы, подъезд и первый этаж со двора. И Сомов сделал передышку, связался с капитаном Нестеровым:

– На связи Чубчик… Докладываю: заняли первых пять этажей, противника не густо, но далее продвигаться чревато потерями. Нужна поддержка или танками, или, что лучше, беспилотниками fpv. Пусть отработают с разных сторон по этажам с шестого по девятый, а мы пока перекурим. – Выслушав Нестерова, Сомов козырнул: – Так точно! Есть – беречь бойцов!

Прибылой не хотел, но улыбнулся, когда Сомов закончил разговор:

– Ловко у тебя получается! Тебе только бригадой командовать!

– А то… – Самодовольную улыбку он сдержал, но всё равно она, слабая, пробежала по его лицу, словно высветила его характер.

«Любишь, ты любишь похвалу, – подумал Прибылой о Сомове. – Ты один из тех многих, кого хлебом не корми, а похвали, погладь по головке – и ты готов будешь из кожи вылезть, лишь бы проявить себя и заслужить похвалу. Вот только странно, что попал ты не туда, где гораздо тяжелее добиться внимания начальства, а тем более выслужиться. Обычно такие в норках сидят и при первой опасности прячутся там, а ты на рожон лезешь, правда, знаешь, где нужно включить заднюю скорость. У тебя это природное чувство!»

Курить, конечно, никто не собирался, а занялись делом – поставили несколько растяжек между пятым и шестым этажами, почти не заметных среди разбросанных вещей и предметов. Потом Сомов негромко сказал:

– Вот теперь можно и покурить тому, кто курит, а кто не курит пусть глазами не хлопает. Укры могут испугаться дронов и ломануться по этажам.

Далее он переговорил по рации с бойцами на нижних этажах, сказал, что, возможно, укры будут прорываться, так что держите ушки на макушке. Сказав про ушки, он взглянул на Прибылого:

– У тебя опять кровь на шее.

– Место дурацкое – постоянно ухом за куртку цепляю.

– Попроси кого-нибудь, пусть перевяжут!

– Пустяки…

Они не успели договорить, как на верхних этажах раздался взрыв с одной стороны и почти сразу другой…

– Отлично. Всё вовремя. Сейчас побегут…

Топот на лестницах и крики раздались только после третьего взрыва. И почти сразу между пятым и шестым этажами рванули одна растяжка и другая. Сомов со товарищи этого не видели, укрывшись в квартирах, но четко услышали, как после взрывов шмякнулись два тела, в падении стуча автоматами по лестнице. Наверху раздался новый разрыв – теперь танкового снаряда, и подъезд наполнился гарью и пылью – не продохнуть. И следом второй – с той же стороны, но ниже. Молчавший Григорий, о котором Прибылой иногда забывал, есть ли он или нет его, засомневался:

– Этак они, суки, и до нас доберутся, своих же побьют!

– Не сомневайся, – хмыкнул Сомов. – Целеуказание дано верно и правильно понято… Даём украм пяток минут на раздумье и пойдём по их души, если кто-то остался там в живых. – И сменил в автомате магазин. – Пять минут прошло. Поднимаемся парами. Я с Прибылым, Григорий – со своим напарником.

Для начала Сомов пустил длинную очереди в просвет между этажами, а потом крикнул:

– Мы идём, сдавайтесь, курвы!

Думали, что укры, если они остались, затаились на верхних этажах, а Сомов с Прибылым на них наткнулись почти сразу – на шестом. Сомов крикнул: «Есть кто?» и, услышав: «Есть», отшвырнул дверь в квартиру и увидел двух укров и нацеленные на него автоматы… Создалась немая сцена, при которой Прибылой мгновенно сориентировался и, находясь сзади сержанта и чуть в стороне, не делая лишних движений и не поднимая автомата, от пояса скосил очередью двух недоумков, то ли растерявшихся, то ли думавших, что их будут уговаривать сдаться.

– Ух ты… – только и выдохнул Сомов. – Первый раз попал в такой переплёт. А ты молодец, – посмотрел на Семёна. – Реакция отменная. Что бы я без тебя делал.

– Жить захочешь – из любой ситуации выкрутишься, сразу о реакции вспомнишь. Вообще-то жаль их. Они сами растерялись. – Он вгляделся в небритые лица средних лет мужиков, вздохнул: – Ну, какие из них вояки? Силком затащили на фронт, ружьё в руки дали – иди воюй.

– Зря ты их жалеешь! – жёстко отозвался Сомов. – Помнишь, как в «Тихом Доне» Кошевой говорил Григорию Мелехову: «Поглядел бы я, как ты со мной разговаривал, ежели б кадетская власть была… Ремни бы со спины, небось, вырезывал!» Так что всё по закону – и говорить тут более не о чем.

– Как филолог гутаришь… – по-иному посмотрел на Сомова Прибылой и подумал о том, что и сам почему-то иногда начал вставлять украинские слова, и происходило это так естественно, словно он хорошо знал этот язык – язык врага.

– Не довелось им быть. Технарь я, колледж связи окончил. И роман давно читал, а эту фразу запомнил на всю жизнь.

Прибылой ничего и не ответил, но внутренне согласился с сержантом. В который раз за последнее время он подумал о том, что, по сути, идёт гражданская война, если схлестнувшиеся стороны говорят на одних почти языках, по внешности не различимы, а по нутру – это да, другое оно стало у бывших побратимов, в каждом моменте ищущих свою выгоду и хитростью при этом исходящих. Испортились они за последние десятилетия, хотя и раньше не были подарком, теперь же под влиянием чужих умов не на ту дорожку свернули, и результат вот он: смотрите и любуйтесь, если хватит сил любоваться.

Зачистив оставшиеся этажи, они более никого не обнаружили. Сомов доложил ротному о взятии здания, о четырёх загиблых врагах и огорчился, что его взвод не снабдили знаменем, а то они с великой радостью водрузили бы его на захваченном без потерь здании.