Большой войны в то лето на Руси не случилось, хотя понятно было, что нынешнее распределение княжеских столов устраивало далеко не всех. А значит, в скором времени начнутся новые рати между владетелями. А там, глядишь, и ханы половецкие опять поднимут головы, возродятся кровавые набеги на южнорусское пограничье.

С тяжёлым сердцем возвращался из Чернигова в своё имение Ивор. Тревожно было у него на душе, чуял он, что в недалёком будущем окажутся они все втянутыми в очередное противостояние. Хотелось ему мира, покоя, но ничего этого в ближайшие годы на Руси не предвиделось.

Сопровождать Ивора в пути вызвался Андроник Педиадит. Подлечил грек свою рану, но повязку на голове носил теперь постоянно, закрывая изуродованное ухо. В гостях у друга хотел Андроник провести Рождество, после чего думал возвратиться на службу.

Ехали не спеша по зимней дороге, Ивор вспоминал, как прокладывали они пути через земли вятичей. Вроде совсем недавно было, а сколь много событий с той поры произошло, сколь сильно поменялась жизнь и его самого, и его близких!

Снег скрипел под полозьями возка, к скрипу такому путники привыкли, долгие часы в дороге они или подрёмывали, или проводили время в разговорах.

Андроник говорил, что надеется всё-таки получить неплохое наследство на родине. Если же будут у него средства, то уехал бы он из Руси, воротился в Тмутаракань, занялся бы торговлей.

– Там спокойней. Ни тебе половцев, ни князей драчливых, как Юрий Суздальский. Ну а если торговля не пойдёт, поступлю на службу, получу какую-нибудь должность и стану себе жить-поживать. Мой двоюродный дядя имел звание вестарха, наместничал в Антиохии. Совсем неплохо.

– А я, друже, остался бы покуда в волости своей новой. Жил бы себе, дани собирал с людинов и закупов, ратников в ополчение поставлял. Более ничего и не надо. Дворцы княжеские, походы дальние, города шумные – не по мне то. – Ивор мечтательно улыбался, глядя через оконце возка на заснеженную дорогу.

– Ты можешь себе такое позволить. От отца немало получил земли. У меня же ничего нет… Пока нет, – поправился Андроник.

Он тихо вздыхал, по всему видно, завидуя приятелю.

В воротах боярского дома встречал их домоправитель-волостель. Челядинцы при виде хозяйского возка широко распахнули створы. Возок, слегка покачиваясь из стороны в сторону, вкатился во двор усадьбы.

Ивор быстро взошёл на крыльцо. И первое, что бросилось молодому боярину в глаза, было бледное заплаканное лицо сестры Евфимии. Под глазом у неё красовался иссиня-жёлтый синяк, на руках виднелись кровоподтёки.

– Что случилось?! Как ты здесь, сестрица?! – Ивор последовал за сестрой в горницу.

Андроник поспешил за ними.

Как только сели они на лавки, Евфимия начала рассказывать:

–Сперва всё хорошо у нас с Ефремом было. Ходила я непраздная, рожать думала. Потом вдруг замечать начала, что стал мой Ефрем хмельной домой приходить. Один раз, другой. Ну, возмутилась я было, дак он плеть схватил и бить меня стал. Ну, выкидыш у мя случился. А после… тако изо дня в день стало. Хмель, брань, крики, кулаки! Не выдержала я, убежала, ко священнику обратилась. Поселил он меня в келье в ограде церковной, тамо я две седмицы провела. Потом порешила домой воротиться. Ну а как пришла, Ефрем на меня с кулаками накинулся. Я назад, в ноги иерею бросилась, роспуста стала просить. Ну, развёл он меня с сим иродом. Порешила я тогда сюда к тебе, братец, ехать. Дак Ефрем догнал по дороге, бить стал. Вот, гляди, синячище под глазом поставил. За руки такожде хватал, орал: «Воротись в дом немедля, баба!» Невесть чем бы дело кончилось, да проезжал мимо отряд кметей[204] суздальских. Скрутили они сего лиходея да в поруб отвезли. Ждёт он топерича суда епископова. Ну а я вот сюда добралась. Господи, беда вот такая!

Евфимия внезапно расплакалась, закрыв руками лицо.

– Эх, нас там в ту пору не было! – сокрушённо затряс кудлатой головой Андроник. – Мы бы этому Ефрему показали, как тебя обижать!

– И кто б подумать мог! Вроде справный муж был, хозяйство доброе имел! – пожимал с недоумением плечами Ивор.

Впрочем, чему тут удивляться… У него, сына Дмитра, была жена, вроде неплохая жёнка, а что учудила! И сама сгибла, и дочь без матери оставила!

Помолчав немного, изрёк веско Ивор:

– Вот что, сестра. Поживи покуда у меня здесь. Успокоишься понемногу, отойдёшь от горестей своих. Когда же уразумеешь, что в прошлом беды твои остались, тамо и видно будет, как тебе дальше жить.

– Воистину, – поддержал его Андроник.

Евфимия, подавив рыдания, согласно закивала головой в белом убрусе.

…Узнав о приезде Ивора, в тот же день явилась в боярские хоромы Добрана, стала подметать и мыть полы. Вечером же, когда всё в доме потихоньку стихло, прошмыгнула она в опочивальню, наскоро разделась и юркнула в постель.

– Скучала по тебе. Ждала, надеялась: вернёшься, – заявила бойкая девица. – Возьми же меня! Горю вся!

Возвращалось для Ивора всё на круги своя. Добрана, усадьба, тиуны, челядь. Молодица смеялась весело, ласкала его, и продолжалось это всякую ночь. И Андроник, и Евфимия со временем узнали, конечно, об их делах, но не говорили ничего, лишь улыбались тихонько и отводили глаза в сторону.

Постепенно у Евфимии зажили следы от побоев. Поначалу грустная, часто плакавшая от горестных воспоминаний, сестра Ивора через пару седмиц уже заметно оживилась. Она подолгу сиживала вместе с Андроником в горнице, занималась вязанием и слушала рассказы грека о южных странах. И вот уже не слёзы, не плач, а смех раздавался в боярском терему.

– Твой двухродный дядя был евнух. Как же тогда имел он жену? – вопрошала, задорно хихикая, сестра Ивора.

– У нас в Ромее по закону определённая категория евнухов может жениться на одиноких вдовах, – объяснял боярышне Андроник. – Вот и у моего дяди была одна патрицианка. Кажется, её звали Еленой. Она была намного старше его и имела двоих детей от прежних мужей. Им он и завещал свои имения и виноградники. Но дядя дожил до ста лет и пережил обоих чад своей жены. Тогда в наследство вступили уже их дети. Мне же ничего не досталось, кроме прозвища и фамилии.

– Прозвище? И какое оно? – любопытствовала Евфимия.

– Дядя Василий долгое время был наместником в Антиохии. Это город на востоке империи, на реке Оронт. Отсюда и его прозвище – Антиохиец. Ну а от него оно перешло ко мне.

– Антиохиец! – повторила задумчиво Евфимия. – Чуднó!

– Вот что, гречин, – перевела она толковню на другое. – Сними-ка повязку свою с головы. Осмотрю твоё ухо. В лечении ран немного смыслю.

Прикосновение нежных женских пальцев доставляло Андронику наслаждение, он едва ли не каждый день теперь просил Евфимию делать ему перевязку. Молодица посмеивалась, подшучивала над ним, но не отказывала. Называть она грека стала только по прозвищу: «Антиохиец!»

…Однажды Андроник признался Ивору:

– Красавица у тебя сестрёнка. И живая, весёлая. Потрепала её жизнь, конечно. Замужество несчастное… Разумею. Но смотрю, отходит она понемногу от страстей былых. Что, если… – Грек замялся.

Разговор сей состоялся на охоте, куда Ивор с Андроником отправились вместе с людьми из окрестных деревень. Стреляли зайцев, белок, до крупных зверей покуда не добирались.

– Чего умолк? Сказывай уж. – Ивор догадывался, что хочет сказать ему Андроник.

Грек, вздохнув тяжко, промолвил:

– Да люба мне она. Так у вас на Руси говорят. Понимаю, рано ещё, но всё же. Знай, Ивор. Запала мне твоя Евфимия в сердце! Ты не думай, не потому, что дочь она боярская, что приданое у неё богатое, тогда как я беден. Просто… Люба, и всё тут…

Ромей снова замолчал, в смущении опустив голову.

Ивор ответил ему так:

– Ты, друже, сам ей о том скажи. Гляжу, ожила она во многом благодаря тебе. Полагаю, ты ей такожде люб. Но будь осторожен. Не руби сплеча. Сам разумеешь, что ей пережить пришлось.

Андроник молча кивал. Больше во время тех ловов и после он подобных разговоров не заводил.

…Наступило время Рождества. Приехали к Ивору в гости Павел с Татьяной, привезли с собой маленькую Ольгу. Девочка уже обучилась письму и счёту, читала бегло, умела вышивать. Отца она не видела давно и немного дичилась. Зато с Евфимией она быстро сдружилась.

Во дворе скатали жёнки с детьми большую снежную бабу, играли в снежки, веселились, водили хороводы вокруг высокой ели возле ограды двора, которую украсили, по старому языческому обычаю, разноцветными лоскутьями и тряпицами.

Вечерами бросали они друг в дружку снежки. Евфимия, подбежав сзади, ловко засунула ледышку Андронику за шиворот. Ромей чертыхался, всё никак не получалось у него вытащить холодный комок из-под одежды, а сестра Ивора хохотала громко, от души, хлопая руками в рукавичках. Ольга вторила ей, осыпая грека снегом.

Поздно вечером в переходе Андроник улучил мгновение, подошёл к Евфимии, промолвил тихо:

– Люба ты мне, боярышня. Выйдешь за меня?

Посмотрела на него пристально молодица, задумалась, погрустнела, затем промолвила решительно:

– Подумать я должна. Давай обождём немного. Ты мне люб, Андроник, но… Не настал ещё час ответить тебе.

В душе ромея заиграла, затеплилась надежда. Понял он, что может обрести здесь, в холодных этих краях, счастье своё. Хотя в чём оно, счастье? Будет рядом любимая женщина – конечно, без этого никак. Но жизнь наша сложна и переменчива.

…Когда после Святок вернулся Андроник Педиадит в Чернигов, ждала там его приятная новость. Купцы из Царьграда доставили ему грамоту от одного дальнего родственника. Завещал тот Андронику дом в приморской Тмутаракани и виноградники в окрестностях Херсонеса.

Долго в этот морозный зимний день стоял на коленях молодой грек в соборе Спаса и благодарил Господа. Теперь мог он свататься к сестре боярина Ивора, не думая о том, что он беден и непонятно как будет содержать молодую, привычную к дорогой рухляди будущую жену.

Меж тем на Руси становилось неспокойно. Начиналась большая котора между сыновьями и внуками покойного Мономаха.