Всеволод-Кирилл смотрел на землисто-серое мёртвое лицо Мстислава, и становилось ему страшно, думалось с волнением и дрожью в сердце: вот был державный муж, властитель, мудрый, справедливый, где-то жестокий, держал крепко в дланях своих бескрайнюю Русскую землю, от дальнего полуночного Поморья до причерноморских степей и берегов Яика, от верховьев Волги до Карпатских гребней. И вот лежит он здесь, недвижимый, бездыханный, и над телом его курится ладанный дым, и священники читают заупокойную молитву, и стон и плач слышится вокруг.

Гроб с телом умершего поместили в сложенной из серого камня церкви Святого Феодора. Похоронами распоряжался сын Мстислава Ростислав, князь смоленский. Остальные сыновья покойного не успели приехать из своих дальних уделов. Были на погребении три дочери Мстислава – Рогнеда, Ингеборг и Агафья. Все три плакали горько, старшая, Рогнеда, причитала громко, Ингеборг молча растирала руками слёзы на лице, Агафья держалась строго, но всхлипывала порой, срывалась, слезинки роем катились у неё по щекам.

«Пятьдесят шесть лет. Если помыслить, совсем немного. Короток век человеческий на земле, – с горечью размышлял Всеволод-Кирилл. – Мне вот скоро исполнится пятьдесят. И кто я? Чего достиг? И много ли мне осталось? И что я смогу? Или всё сущее – мрак, тлен, и буду я вот так же лежать в гробу с серым безжизненным лицом?»

Старался отвлечься, но не мог. Страх был от того осознания, насколько мал человек, ничтожен и что только Господь, Всевышний решает, кому сколько лет отмерено прожить на белом свете.

Был скромный недолгий пир, поминали покойного добрыми словами сподвижники его, соратники, бояре ближние. Страх в душе старшего Ольговича сменила некая грусть, не верилось, что не войдёт сейчас твёрдой своей походкой князь Мстислав в горницу, не сядет на столец, не скажет веского властного слова.

…Когда возвращались в Чернигов, постепенно уходили прочь, покидали Ольговича горестные думы. Понимал он, что новая пора наступает на Руси, что грядут в жизни и князя, и любого простолюдина большие перемены. На стол киевский сядет Ярополк, а у него ни воли, ни мудрости отца и старшего брата нет. И тогда… Надо ловить нужный час, постараться вернуть волости в Посемье, а потом… об этом «потом» Всеволод-Кирилл покуда не помышлял.

Сидел в крытом возке, смотрел на уснувшую после тяжких переживаний последних дней Агафью, проникался внезапной нежностью к красивой молодой супруге своей, не думал более ни о чём худом.

Как приехали в Чернигов, тотчас разослал Всеволод-Кирилл отроков в разные города, к своим доброхотам, к верным своим сторонникам. В числе прочих отправился в дальний Суздаль грек Андроник Педиадит.

Позже собрал Всеволод-Кирилл у себя в хоромах всех троих братьев, коротко поведал:

– Знать нам надобно, что во всех волостях, во всех городах на Руси творится. И дружины наготове держать. Чую: некрепок Ярополк. И могут передраться промеж собою за волости братья и племянники его. Вот и надобно нам будет когда одному, когда другому в чём помочь. И помните: должны мы, сыновья князя Олега, воротить все утерянные наши вотчины.

– Ты о Посемье? – вопросил, исподлобья взирая на старшего брата, Глеб.

– О Посемье – да. Но не только.

– Дед наш, Ярославич Святослав, Киевом володел. На то намекаешь, брате? – тихо, почти шёпотом, спросил Игорь.

– Верно уразумел. Но о Киеве пока говорить рано, – так же тихо отмолвил ему Всеволод-Кирилл.

– Но и упускать возможности нам не следует, – добавил, хитровато щурясь, Глеб.

– Тут ты прав. – Всеволод-Кирилл обвёл взглядом братьев и добавил: – Рад я, что мыслите вы со мною одинаково. Полагаю, и все дела отныне делать такожде будем мы вместе.

На том и расстались братья Ольговичи, утвердив своё согласие. Мчались резвые скакуны по русским дорогам, и неведомо было, беду ли несут они, ратную ли страду или что иное.

Затаилась земля Русская в ожидании скорых перемен.