Получив грамоты князя Юрия к Ольговичу, отправились послы черниговские в обратный путь. На первом же привале переоделся Ивор в скромный купеческий вотол, подпоясался кушаком и, попрощавшись с греком, круто повернул своего скакуна по дороге на полночь. Спешил он в Ростов, на встречу с боярином Рагуилом. О чём с ним говорить, знал и понимал твёрдо.

…Голубая гладь озера Неро очаровывала, панорама видного издали города, разноцветные ветрила ладей у причалов, тёмно-зелёная масса густого леса, убегающая вдаль, – всё это создавало впечатление некоей сказки. Сам Ростов, невеликий в сравнении с Черниговом и даже с Суздалем, казался игрушечным, лубочным, ненастоящим.

…Боярские слуги угостили Ивора вкусным малиновым квасом. После вышел к нему сам боярин Рагуил, сухой муж с узкой долгой бородой пегого цвета и пронзительным холодным взглядом серых, словно изучающих посланца князя Всеволода-Кирилла глаз. По лицу его от чела и до подбородка тянулся сизый сабельный шрам, на деснице не хватало двух перстов.

Когда уединились гость и хозяин в каморе наверху терема, боярин наконец спросил:

– С чем прибыл ко мне, добр молодец? Что тебе твой князь велел передать?

– Хочет князь Всеволод-Кирилл ведать, каковы намерения князя Юрия, отчего старший брат Мстислав не звал его ни в степь на половцев в поход, ни на полоцких князей?

Рагуил задумчиво покрутил перстом вислый ус, снова вперил в Ивора свой холодный взгляд, ответил:

–Давняя сия история, молодец. Когда помирал покойный князь Владимир Мономах, то завещал он Киев и все приднепровские волости сынам старшим, от первой жены своей, Гиды Гарольдовны, и их потомству. Нашему же князю Юрию и сынам еговым завещаны были Ростов с Суздалем. Ну, Юрий с сим не согласился и стал со Мстиславом переговоры вести, чтоб дал тот ему часть волостей на юге. Городец Остёрский допрежь[194] всего, крепость такая вельми удобная на границе между Черниговской и Переяславской землями. А после потребовал, чтоб по смерти Мстислава передали ему али сынам его и самый Переяславль. Ну, князь Мстислав Юрью отказал, и с той поры враждуют промеж собой единокровные братья. Тако вот, отроче. Чую, хотел бы Юрий рать начать, выступить супротив Мстислава, да силёнок покуда не достаёт. Окромя того, дядька еговый, Георгий Шимонович, муж вельми мудрый, отговорить сумел вскормленника своего от кровопролития. Вот тако и живём, молодец… Вроде и мирно, да, чуется, может во всякий миг полыхнуть. Не ведаю, что далее будет. Князь Юрий вельми властолюбив. Гневен бывает почасту. Вот и передай князю своему: копится ненависть промеж братьями и вырваться может наружу, коли случится на Руси какая перемена.

Ивор сухо поблагодарил боярина за рассказ. О многом творящемся в Мономаховом семействе ни он, ни Ольговичи доселе не знали. Думалось сыну Дмитра, что полученные от Рагуила сведения окажутся весьма важными для Всеволода-Кирилла.

Надо было Ивору спешить к Колтеску. Попрощавшись с боярином и его слугами, направил он коня в городской посад, откуда, огибая озеро, вела дорога на юг.

Был разгар дня, становилось жарко, постучался Ивор в одну из изб на пригорке, попросил попить.

Молодая жёнка в цветастом платье, с медным монистом на шее открыла пред ним калитку. Из сотен узнал бы Ивор этот овал лица, эти лихие разбойничьи глаза, эту походку.

– Людомира! – только и вымолвил он, застыв в оцепенении.

Молодица, видно, тоже смутилась от неожиданности.

– Ты, Ивор? – прошелестели ярко накрашенные пурпуром уста. – Вот так встреча! Как ты здесь? Как меня сыскал?

Вот они уже сидят на гульбище добротного бревенчатого дома в два яруса, и Людомира повествует сыну Дмитра о своей жизни:

– Я, отроче, когда вы меня отпустили и коня дали, приехала сперва во Владимир. Нанялась к одному боярину в услужение. Шитьём занималась, щи варила. Крестилась в соборе Успенском в Суздале. Потом надоело мне всё енто. Ушла сюда, в Ростов. В корчме яства готовила, тем и жила два лета. Потом замуж вышла за одного мужика доброго. Ремественник, в кузне работает. Родила троих чад. Сын, Андрейка, две дочки, Полина и Прасковья. Живу отныне за мужем, яко за стеной каменной. Тебя иной раз вспоминала. Благодарна тебе вельми. И от насильника того, Ольговича Глеба, спас меня, и опосля, вместях с сотником Петром, отпустил, не стал в полон брать. Ещё и конём одарил. Тот конь до сей поры нам служит, когда куда отъехать надобность бывает. Вон, на конюшне стоит.

Расцвела, расплескалась красотой Людомира, с годами она, казалось Ивору, только похорошела. Несмотря на роды, сохранила она тонкий стан, такой же, как раньше, и вся будто сияла, светилась от семейного счастья и радовалась жизни своей. В прошлом остались лихие дела, обрела жёнка покой и семью.

Коротко поведал ей Ивор о своей жизни, о службе, о новых волостях.

Сказала ему Людомира на прощанье:

– Ты не кручинься. Обретёшь ты счастье своё на белом свете. Ты токмо верь и ищи, не проходи мимо его.

«Верь и ищи. Она права, права во всём!» – стучало в голове сына Дмитра. Становилось грустно, но в то же время теплилась где-то в глубинах души его надежда.

Людомира, нахмурив чело, добавила:

– Прощай, отроче. – И тотчас спохватилась: – Да ты уж не отрок. Боярин. Ещё скажу: Ольговичам не верую я. Волки они затаившиеся. Мыслю, зря ты к им на службу перешёл.

Слова женщины запали Ивору в душу. Когда спешил он к Колтеску, подгоняя боднями резвого скакуна, думалось:

«Может, она верно сказала про Ольговичей? Жёнка чует сердцем, а сердце редко обманывает».

Постепенно отвлёкся молодой боярин от сомнений и переживаний. Когда впереди показались берега Оки, а за ними дубовые стены Колтеска, сын Дмитра приостановил бег коня.

Кажется, он справился с порученным делом. По сухим устам пробежала усталая улыбка.