Ещё будучи на крестинах новорождённой Звениславы, княгиня Елена Аланская услыхала от Агафьиных челядинок о некой знахарке-ведунице, живущей где-то близ Чернигова в глухом лесу. Стала расспрашивать, и тогда Миролюба, мамка Агафьи, привела её к старенькой кормилице Всеволода-Кирилла, гречанке Ариадне.

Ей откровенно поведала аланка о своей беде:

– Не могу никак ребёнка зачать. Уж столько лет живём с князем Ярополком, но не выходит ничего. Может, ты что посоветуешь, женщина добрая? Говорят, есть одна волхвица…

Княгиня не договорила и внезапно разрыдалась, закрыв руками лицо.

Ариадна пошамкала беззубым ртом, недовольно насупилась, помолчала задумчиво. Затем изрекла:

– Сама знать должна: грех – к таким, как эта ведьма, обращаться. Но… если надобно вельми, отведу тебя к ней.

Единожды поздним вечером отправились две женщины, старая и молодая, за город. Там ждала их заранее подготовленная крытая рядном телега. Ариадна сама взялась править лошадьми. Миновали они Болдины горы, отвернули в сторону от Десны, углубились в чащу густого елового леса, тянущегося по обоим берегам Белоуса. Здесь когда-то, в молодые годы, покойный Мономах учинял ловы. Одолевал огромного тура, рубился с волками, стрелял в дикого кабана. Много с той поры прошло времени, нынешние владетели Чернигова охотой так увлечены не были, да и зверей здесь после бурных Мономаховых ловов изрядно поубавилось.

Ариадна остановила телегу, подала Елене знак своей сухой, искривлённой хираргой[195] рукой.

Подобрав долгий подол свиты, аланка спустилась на землю. Какое-то время, короткое, но показавшееся молодой княгине ужасно долгим, следовали они по узкой лесной тропинке. Сгущались сумерки, когда постучалась гречанка посохом в дощатую дверь утлой полуземлянки.

– Кто ты еси? Что надоть? – раздался неприятный злой голос.

– Пусти, Чёрная. Се я, Ариадна. Привела к тебе.

Со скрипом отворилась дверь. Зашли они в освещённое лучиной крохотное жилище. Полная невысокая женщина в тёмном плате на голове возилась возле печи с какими-то травами. Ариадна подошла к ней и о чём-то долго шептала. Затем женщина, которую кормилица Ольговича назвала Чёрной, велела Елене раздеться и лечь на скамью возле печи.

Долго осматривала она её, ощупывала, потом велела одеваться. Снова пошептавшись с Ариадной, волхвица наконец изрекла:

– Ты, княгиня Елена, вполне здорова и сможешь родить. Не в тебе тут дело, но в твоём супруге. Видать, он не может детей иметь.

– И не он такой один, – добавила, зло раздувая ноздри своего горбатого носа, Ариадна. – Проклятье на них, сынах Мономаховых. Не на всех, на троих. Был Изяслав, погиб бездетным, потом Роман. И вот третий, супруг твой, князь Ярополк. Что за проклятье, кто на них его наложил, не ведаю. Но ты рожать бы могла.

Ведьма скрипучим голосом сообщила:

– Я про то проклятье ведаю. Мономах когда погубил старейшину вятичей Ходоту и сына его, тогда волхвица, сестра Ходотова, и провещала: «Не будет отрасли от троих сынов у убивца сего, в багрянец облачённого». Не ведала, что у Мономаха сыновей не трое, но аж восемь от двух жён.

…Воротились Ариадна с Еленой обратно в хоромы княжеские. И сказала Ариадна, посоветовала княгине:

– Сама разумеешь, что делать тебе. Если хочешь ребёнка, грех сотворишь.

Сперва и думать не могла аланка о таком грехе. Но когда смотрела, как счастливая Агафья прижимала к груди маленькую Звениславу, завистью исходила:

«И я такожде хочу! Хочу сильнее всего на свете!»

Стучало глухими толчками сердце в груди.

Возвратилась княгиня Елена в Переяславль, и стала она думать, как и что ей теперь делать.

Долгие часы простаивала она на молитве в соборе, плакала, страшно становилось. Домочадцы недоумевали: доселе исполненная веселья, любительница лихих скачек, охот, ратных утех молодая аланка вдруг стала замкнутой, ходила в тёмных одеждах, отстранялась от прежних подруг-боярынь.

После стала она размышлять: с кем, как?

Осенью, когда князь Ярополк выехал на полюдье, подступила Елена к одному смазливому отроку из младшей дружины, попросила остаться вечером в гриднице, присмотреть за холопами. Потом, когда в тереме всё утихло и улеглось, ухватила его за руку, увлекла к себе в ложницу. Отрок, видно, догадался, в чём дело, внезапно вырвался и убежал восвояси. Не вышло из аланки соблазнительницы, один стыд получился.

На следующее же утро вызвала она сего отрока к себе, дала ему серебряный дирхем[196], сказала, чтоб помалкивал и не поминал больше о её слабости. Ещё подумала:

«Нет, не такой мне нужен. Этот мальчишка, сопляк. Вот если бы солидный муж…»

…Однажды весной возвращался со степного пограничья, с заставы конный отряд дружины. Впереди прочих ехал в седле с высокой лукой Василий Бор. Углядела из окна светлицы княгиня Елена, как гордо держится лихой воевода на могучем скакуне буланой масти, как спешивается, снимает с головы боевой шелом.

«Экий красавец! И летами как Ярополк, не старше. И, говорят, семьи своей нет у его. Вот бы…»

Густая краска стыда окрасила впалые ланиты. Подумалось, сколь же тяжкий грех хочет она совершить! И как будет она потом смотреть в глаза своему супругу? Выжечь бы глаза той ведьме, коя наложила проклятье на её мужа! Но снова вспоминала Елена счастливый смех Агафьи и маленькую Звениславу на руках у себя в соборе Спаса. И она решилась.

Пришла в гридницу, молвила Василию Бору:

– Ты бы, воевода, приехал в мой дом загородный. Кони у меня там. Поглядел бы, может, кого подлечить надо. Я бы тогда тотчас за лечцом послала.

Странным было предложение княгини, но противоречить и спорить с ней Василий Бор не стал. Тем же вечером, отдохнув с дороги, направил он стопы в загородный княжеский терем на берегу Трубежа.

Как только оказался воевода на дворе, сразу же хотел он идти в конюшню, осмотреть молодых жеребцов. Но с крыльца внезапно окликнула его немолодая рабыня-аланка, одна из служанок княгини Елены.

– Боярин Василий Бор! Моя госпожа повелела отвести тебя в горницу! – крикнула она, жестом руки предлагая воеводе следовать за собой.

В горнице горели свечи, стоял полумрак. Елена появилась из двери сбоку, поставила на стол ещё одну свечу, расположилась напротив Василия. Была аланка облачена в лёгкий халатик, на ногах у неё виднелись летние греческие сандалии, чёрные волосы были распущены.

«Совсем по-домашнему одета. К чему то?» – Опытный воевода стал смутно догадываться, что вовсе не лошадей смотреть позвала его переяславская княгиня.

Под халатиком явно просматривались округлости грудей.

– Голоден? Велеть накормить тебя? – спросила Елена.

– Нет, княгиня, прошу тебя. Сыт, поел в гриднице.

– Ну, как знаешь. – Елена тихонько хихикнула. – Тогда следуй за мной.

Она взяла свечу и повела его через тёмный переход.

Вскоре оказались они в просторной ложнице. Не успел в полумраке Василий Бор сообразить, что к чему, как княгиня быстро разделась и юркнула в постель.

– Я ведаю, что ты одинок, воевода Василий. Что у тебя нет жены.

– Была когда-то. Скончалась во время мора. Давно, много лет минуло. Двое сынов выросли, уехали в Новгород. Там занимаются торговлей, – коротко пояснил Василий Бор.

– И ты больше не женился?

– Да всё недосуг.

– А я вот тоже одинока. Князь Ярополк пропадает то в походе, то на полюдье, то в Киев спешит, на совет к старшему брату. И нынче там, обсуждают поход на литву. А я женщина, молодая, ласки хочу, заботы. Ребёнка хочу.

Тяжко вздохнула княгиня. Затем решительным движением отбросила она в сторону одеяло, поднялась, встала перед Василием, совершенно обнажённая, прекрасная, с точёным телом, с лицом без единой морщинки, вся пылающая, исполненная страсти. И Василий поддался её желанию, ибо сам давно уже не имел связи с женщиной. Её красота подавила его волю, и свершили они там, на постели в ложнице, грех, а затем снова и снова повторяли то же. Ненасытна была аланка, южная горячая кровь бурлила в ней. Понимал воевода, что неподобное творят они сейчас, что называется это мерзким словом «прелюбодеяние», но ничего с собой не мог поделать. Завораживала, словно волной горячей заливала его душу неземная, сказочная красота волоокой аланки.

Поутру, невыспавшийся, ослабевший после ночного бдения, поплёлся он было в конюшню, но княгиня, смеясь громко, остановила его:

– Нечего там тебе делать, Василий. Лошади мои здоровы.

Затем, в мгновение ока став серьёзной, аланка добавила:

– О том, что здесь было, знаем только мы двое и моя верная рабыня. И никто прочий ведать не должен. Поклянись, боярин, что никому о том не расскажешь.

Василий Бор приложился к поданному Еленой серебряному кресту.

– Грех сей на мне. Ты себя не кори, – добавила она. – А лучше всего – забудь про эту ночь.

Василий Бор молча поклонился княгине в пояс и скрылся за воротами княжеского двора.

Елена воротилась в хоромы. В тот день она долго стояла на коленях перед иконами, плакала горько и молила Господа о прощении за свой грех.

…В конце зимы 1131 года от Рождества Христова родился у князя Ярополка и супруги его Елены Аланской долгожданный сын. Ребёнка назвали Василием, как считалось, в честь деда, покойного Мономаха, чьим крестильным именем было как раз Василий.