Собирались в Чернигове дружины княжеские, подходили ратники и из боярских вотчин. Гремело оружие и доспехи, ржали боевые кони, шум стоял на городских улицах и площадях.

Вняв совету братьев, Всеволод-Кирилл направил послов в степь, к ханам Селуку и Всташу. Звал половцев на Русь, обещал добычу и хорошую плату за помощь.

Назревала ратная страда. Пока же наступило тревожное ожидание. Все ворота Чернигова были затворены. Ждали Всеволод-Кирилл и его братья вестей от половцев.

Так прошли неделя, месяц. Поздняя осень стояла на Руси, лили долгие и нудные дожди. Сторожá на стенах прятались в башни и бойницы, выглядывая из окон на дороги.

Немало прошло времени, прежде чем показался на киевском пути одинокий путник. Ивор как раз нёс охрану на стенах, когда заметил подъезжающего к Водным воротам города вершника на взмыленном скакуне. Присмотревшись, узнал внезапно молодой боярин Итларевича.

Тотчас распахнулись створы ворот. Подъёмный мост опустился на противоположную от крепости сторону рва. Прогрохотали по мосту копыта.

На дворе княжеском устало сполз Итларевич с седла, зло сверкнул глазами, промолвил хрипло:

– Ведите меня к каназу Всеволоду!

…В горнице собрались князья и бояре. Шатаясь из стороны в сторону от усталости, Итларевич сообщил недобрые вести:

– Ханы Всташ и Селук собрали семь тысяч воинов, подошли к Выру, разбили стан на берегу реки и послали к тебе, каназ Всеволод, гонцов. Но люди каназа Ярополка перехватили их и привели в Киев. И ханы не дождались от тебя никаких вестей, каназ. Тогда они свернули свои шатры и ушли в степь. А каназ Мистислаб хочет идти на тебя, каназ.

– Откуда такие известия? Как ты сам добрался до Чернигова? – спросил сразу помрачневший Игорь.

– Сын Итларя знает тайные тропы. А вести верные. Передал один твой друг, каназ Всеволод.

– Что за друг? – стал допытываться, подозрительно щурясь, князь Глеб. – Или ты врёшь?! Вот велю поджарить тебе пятки! Сразу скажешь всю правду, без утайки!

– Довольно! – решительно перебил младшего брата Всеволод-Кирилл. – Сыну Итларя нет никакой нужды обманывать нас! Думаю, то, что он сказал, и есть правда.

– Воистину! – поддержали его оба Давидовича.

– Что же нам теперь делать? – вопросил, беспокойно озираясь по сторонам, молодой Святослав Ольгович.

– Надо слать к Мстиславу, просить, умолять, чтобы не шёл на Чернигов ратью, – молвил боярин Кашка.

Поддержал его старый Тудор.

Пахом Василькович сказал так:

– Есть ить у тя серебро, княже. Ну и мы дадим. Купить надоть ближников Мстиславовых. Отговорили бы князя киевского от войны.

– И то верно, – тихо пробормотал Кашка.

– И с доброхотом, который Итларевича послал, свяжись, княже. Может, что посоветует, подсобит в деле сём нелёгком.

– И княгиню Агафью попросим. Грамоту бы родителю своему направила. Чай, послушает любимую дочь свою, – добавил боярин Алексей Миронович.

– И то верно, – повторил снова Кашка.

Всеволод-Кирилл долго молчал, затем поднял вверх взор и коротко отмолвил:

– Будь по-вашему. Пошлю гонцов ко Мстиславу и княгиню попрошу написать.

…После он снова вызвал к себе Итларевича и строго спросил:

– О каком таком доброхоте ты говорил?

– Епископ Григорий, настоятель монастыря.

– Что ж. Этому можно верить. Подсобит, в случае чего. Но серебро и ему дать будет надо, – сказал тихо, обращаясь словно бы к самому себе, Всеволод-Кирилл.