Читая грамоту Агафьи, князь Мстислав улыбался. Вспоминал, как маленькой девочкой усаживал любимую дочь на коня, как гулял с ней по окрестностям Новгорода, ведя за руку, как рассказывал ей сказки и былины. Понимал, что дочь во многом права, хотя зятю своему не доверял, вспоминая его плешивую физиономию и хитроватый блеск жгучих греческих глаз.

Впрочем, волновало киевского владетеля другое. Вспоминал он, как два года назад давал клятву дядьке Ярославу, что будет поддерживать его на черниговском столе, помнил крест золотой в руках митрополита. Ему, глубоко верующему православному человеку, было тяжело преступить крестное целование, сомневался и не знал он сейчас, как ему поступить. Рать начинать совсем не хотелось, к тому же ведал он, что Ярослава не желают видеть в Чернигове ни бояре, ни клир, ни простой люд.

После бесплодных раздумий вызвал Мстислав к себе воеводу Василия Бора.

…Сидели в главной палате киевского дворца, пили горячий сбитень, говорили не спеша, словно взвешивая на весах каждое слово.

– Спору нет, не по праву родовому уселся Ольгович в Чернигове. Жаль мне стрыя Ярослава, вельми жаль, – со вздохом говорил Мстислав. – Но разумею: негоден он для черниговского стола. Вот и не ведаю, как быть. И рать большую начинать нет охоты. На полоцких князей думаю управу найти, и Ольговичи мне бы в том деле помогли. Без них трудновато будет нам с Полоцком. Как мыслишь, воевода?

– То, что натворили Ольговичи в Чернигове – пакость, конечно, – молвил Василий Бор. – Зятя моего, боярина Луку, засекли. Сестрица в доме у меня убивается по ему, плачет, ночи не спит. Но ты прав, княже. Не хощется вовсе прю с Ольговичами начинать. По-иному как-то надоть порешить.

– Тут ещё одно, воевода. Я ить роту дал Ярославу, что защищать его стану. Ну и как же мне топерича, роту порушить? Что тогда обо мне думать станут те же бояре, житьи, купцы – да все?! Что князь Мстислав роту не держит?!

Молчал угрюмо Василий Бор. Думал он об ином: вот назвал он там, на дворе княжом в Чернигове, Ивора переветником, но в чём, собственно, был перевет сына Дмитра? Да и зачем надо было Луке так за князя Ярослава радеть? Разве ж виноват Ивор в его гибели?

Князю Мстиславу воевода ответил так:

– Ты бы, княже, с епископами, с иереями посоветовался. Насчёт клятвы на кресте. Они, может, подскажут, как тебе поступить.

– Что ж, прав ты, Василий. Так и содею, – согласился с ним князь.

…Позже явился ко князю во дворец епископ Григорий. Хорошо знал Мстислав, что благоволил к Григорию покойный отец.

Облачённый в чёрную рясу, с куколем на голове, сжимая пальцами большой наперсный крест, висевший на золочёной цепочке на шее, епископ начал спокойным ровным голосом:

– Княже! Разумею, тяжко тебе. Понимаю: клятва, целованье крестное. Но молю тебя, не ходи ратью на Чернигов. Подумай, сколько крови прольётся, сколько добрых христиан погибнет. Никакая клятва жизней людских не стоит!

Выслушал князь Мстислав Григория, но тотчас возразил ему:

– Нет, святой отец! Не могу я клятву преступить! Иначе ждут меня на том свете вечные муки! Снова пошлю грамоту к Всеволоду-Кириллу, велю ему убираться из Чернигова! А коли не послушает он меня, пойду ратью, прогоню его прочь!

Промолчал Григорий, уразумел, что одному ему князя не убедить. Как раз в это время не было на Руси митрополита. Прежний, Никита, давеча почил в Бозе, а нового покуда из Царьграда ещё не прислали. И как только воротился Григорий к себе в хоромы, послал он служек ко всем настоятелям киевских монастырей, епископам и пресвитерам.

…Наутро собрались иерархи в митрополичьих палатах и по настоянию Григория порешили идти ко князю все вместе. Сделало своё дело серебро, присланное многим из них Всеволодом-Кириллом.

Явились епископы в княжеские хоромы, заявили решительно восседавшему на великокняжеском стольце Мстиславу:

– Освобождаем мы тебя, княже, от клятвы, данной стрыю твоему Ярославу. На себя берём грех сей! Молиться будем, чтоб простил нам сие Господь! Ибо пролить кровь христианскую – больший грех!

Словно тяжкий груз упал со Мстиславовых плеч. Согласился он с мнением иерархов, но когда ушли они, позвал брата своего Ярополка, бывшего у него в Киеве, и сказал так:

– Убедили меня епископы и игумены монастырей. Не пойду ратью на Ольговича. Но крамолы ентой ему не спущу!

– Что же ты, брате, задумал?

– Пусть отдаст мне Посемье всё и Курск, – заявил, гневно сверкнув глазами, владетель Киева. – Дабы неповадно было всем прочим волей моей пренебрегать! И второе! Заставлю его с нами вместях на Полоцк идти!

Твёрдость и решимость читались в чертах лица старшего сына Мономаха.