Стояли первые дни осени. На деревьях ещё зеленела листва, трава на лугах также не поблекла, ещё солнце припекало довольно сильно, хотя и не жгло столь яро, как бывало в разгар лета.

Усталым после долгого пути по степным шляхам коням дали отдохнуть. Часть сменили на свежих, пригнанных из принадлежавших Ольговичам табунов; иные же из ратников, кто был побогаче, пересели на поводных скакунов.

У Ивора и Петра Ильина тоже были поводные кони. Они шли из Тмутаракани без грузов, перемещались налегке и не были измождены. Своего скакуна Ивор, наоборот, сдерживал, так как тот всё пытался унестись вперёд.

В Чернигов дружина Ольговичей ворвалась стремительно через услужливо открытые Водные ворота. После Ивор узнает, что в тот же час отворили черниговские люди и другие ворота – Погорелые, в которые влетели стремглав конники Владимира Давидовича. Крепость взяли почти без боя и прорвались к ограде княжеского терема с башней-вежей посреди двора.

Всеволод-Кирилл послал к дяде бирича с требованием сдаться. В ответ из стрельчатого окна княжеских хором вылетела стрела. Врана с коротким вскриком вывалился из седла. Стрела пробила ему шею навылет. Когда к боярину подоспели дружинники, был он уже мёртв.

Всеволод-Кирилл в ярости выхватил из портупеи за спиной кривую саблю.

– Вперёд! – крикнул он, пришпоривая коня.

Ворвались северяне и их союзники на княжеское подворье. Рубили подряд всех, кто попадался под руку. А были тут в основном муромцы и рязанцы, подданные Ярослава Святославича. В одном из хозяйственных строений вспыхнул огонь.

Ивор метнулся ко всходу терема. Навстречу ему выскочил какой-то дородный воин в богатой дощатой броне, в остроконечном шеломе и личине. В дланях его, обтянутых боевыми перчатками из крепкой кожи, сверкнул огромный двуручный меч.

Одного за другим срубил исполин троих северских дружинников и набросился на Ивора. Отбивая сыпавшиеся на него градом удары огромного меча, сын Дмитра стал отступать к воротам двора.

В эти мгновения во двор ворвалась ромейская пехота. Окружили греческие гоплиты[188] продолжающих сражаться людей Ярослава, рубили и кололи их мечами-спафами. Исполин же продолжал наступать на Ивора. Сзади наскочил на него ромей в кольчатой броне, вонзил в спину с силой сулицу[189]. Богатырь дрогнул, обернулся, успел задеть ромея искоса мечом по руке, но в тот же миг Ивор своей прямой длинной саблей ударил его сбоку по голове. Разрубленная личина со звоном полетела вниз. Противник Ивора стал валиться на бок.

– Боярин Лука Гордеич! – крикнул в отчаянии сын Дмитра, вдруг узнав старого знакомца.

– Ах ты, переветник! – прохрипел в ответ, падая в траву, Лука.

Подоспевший грек сильным ударом разрубил ему череп.

В греке тотчас узнал Ивор Андроника Педиадита.

– Благодари меня, боярин! Если бы я вовремя не успел, этот враг бы тебя одолел! – На пыльных сухих устах грека промелькнула усмешка.

– Да, ты прав, это так, – ответил ему Ивор.

В ушах его всё ещё стоял крик Луки: «Переветник!»

Андроник лукаво подмигнул сыну Дмитра, вытер о траву окровавленные ладони, зло выругался:

– Задел-таки меня, руку оцарапал, вражина!

…Дружинники Ольговича взяли после недолгой схватки башню-вежу и ворвались в хоромы. Муромцев безжалостно добивали, щадили только жёнок и малых детей. В одной из камор натолкнулся внезапно Ивор на Василия Бора. По всему видно, приехал воевода проведать сестру, да не вовремя.

– Ты?! – изумился неприятно Василий.

– Я, воевода. – Ивор опустил свой меч. Тотчас он спохватился, ухватил Василия Бора за руку, выбежал через переход обратно на крыльцо.

– Беги, воевода, отсель! Спасайся! – воскликнул он.

Василий Бор наскоро огляделся, увидел труп Луки Гордеича, поднял на сына Дмитра хмурый взор, промолвил коротко:

– Сия смерть тебе ещё аукнется! Ворог ты мне отныне! Переветник!

Спустя мгновение скрылся Василий Бор за воротами, оставив Ивора стоять посреди княжеского двора в глубоком потрясении. Влажной от волнения ладонью сжимал сын Дмитра эфес сабли.

«Как же так?! Почему сие случилось?! В чём моя вина?!» – задавал он сам себе вопросы и не находил ответов.

Окликнул его Пётр Ильин, оторвал от тяжких размышлений, увёл за собой в хоромы.

…Всеволод-Кирилл и его дружина захватили в Чернигове всё имущество Ярослава. Сам муромский князь, попытавшийся бежать, был пойман лихими кавказцами-касогами и доставлен племяннику опутанный волосяными арканами.

В засаленной суконной свите, в шапке войлочной потёртой – выглядел бывший муромский владетель растерянным и жалким. Всеволод-Кирилл велел касогам развязать дядю, после чего указал ему жестом место на скамье. Сам устроился напротив, оставив княжеский столец пустым. Заговорил, мрачно исподлобья уставившись на Ярослава:

– Хотел миром с тобой спор решить. Мы, князья Ольговичи и Давидовичи, – старшая ветвь деда моего, а твоего отца Святослава. Нам и володеть надлежит Черниговом. Тебе же Муром и Рязань в удел были даны на снеме княжеском в Любече. Вот там и сидел бы ты. Здесь ты чужой, пришлый, равно как и бояре твои, и дружинники.

– Я – старше тебя! Ряд дедов – за мной! – неожиданно визгливым голосом выпалил Ярослав, недовольно вздёрнув свою смешную козлиную бородку.

С презрением смотрел на хорохорящегося стрыя Всеволод-Кирилл. Поднялся со скамьи, промолвил твёрдо:

– Довольно! Или ты тотчас грамоту подпишешь, что отказываешься от стола черниговского, или в поруб я тебя прикажу швырнуть, вместе с княгиней твоей и сыновьями! А чем поруб на Руси заканчивается, знаешь на примере меньского князя Глеба!

Куда только подевалась спесь бывшего муромского владетеля! Та же козлиная бородка испуганно затряслась, глаза серые забегали, длани задрожали.

Тем временем Всеволод-Кирилл продолжал:

– Ты пойми, стрый. Тебя здесь ни бояре, ни простолюдины не хотят. Посмотри: вот привёл я в Чернигов дружину – и кто ей сопротивленье оказал? Одна кучка жалкая прихвостней твоих! Почти никто из вятших, из набольших былей черниговских на твою сторону не встал. Как же ты княжить собирался?! Предлагал я тебе уйти по-доброму. Так нет: стрелы пускать начали твои люди, боярина моего Врану убили, ещё нескольких ратников! Раз так, имение твоё забираю себе в казну! Тебя же отпущу в Муром, если грамоту, о которой сказывал только что, подпишешь и печать свинцовую к ней привесишь. Мурома тебя лишать не стану, хотя… надо бы.

Ярослав угрюмо молчал. Явился дьяк с пергаментом, заскрипело перо. Вскоре, как и велел Всеволод-Кирилл, привесили к грамоте вислую свинцовую печать на шнурке.

Ярослава оружные гридни вывели из горницы. Всеволод-Кирилл, ещё не отошедший от горячки недавнего боя и нелёгкого разговора со стрыем, остановлся возле окна горницы. На душе не было ни капли радости, владели им ожесточение и тревога. Понимал сын Олега, что борьба его за черниговский стол только начинается.

Явились в горницу братья Игорь, Глеб, Святослав, двоюродник Владимир, все четверо в походных вотолах. У Глеба под сукном поблёскивали кольца брони.

Теперь Всеволод-Кирилл расположился на княжеском стольце. Братья расселись по бокам на скамьях. Игорь не мешкая потребовал:

– Что дашь нам, какие волости?! Помогли тебе Чернигов у стрыя отобрать.

– Тебе, Игорёха, к Трубчевску придаю Севск, тебе, Глеб, – Карачев и Вщиж, тебе, Святослав, – Ропск. Ну а тебе, Владимир, как и обещал, княжить отныне в Севере.

Никто из братьев не возразил Всеволоду-Кириллу, и уже одно это было хорошо. Каждому из них пообещал также Всеволод-Кирилл прирезать несколько сёл, а Давидовичам дать долю с даней в земле вятичей.

Игорь, обведя взором младших братьев, процедил сквозь зубы:

– Чую, не оставят нас в покое Мстислав с Ярополком. Как бы они войну не начали. Слыхал я, будто клятву дал Мстислав, что оставит стрыя в Чернигове и будет его защищать.

– Для того я, брате, и набирал ратников в Тмутаракани. Чтоб было кому от Мономашичей или от иных ворогов отбиться, – ответил ему Всеволод-Кирилл.

– К половцам бы послать. Помогут, если что, – прохрипел Глеб.

– Это ты верно говоришь, – поддержал его Всеволод-Кирилл. – Только к ним уже послано. Итларевич у хана Боры второе лето обретается. И всякую седьмицу шлёт мне вести из степи.

– Хан Бора невелик, – возразил старшему брату Глеб. – Его орду уже Ярополк бивал. Еже труднота какая у нас со Мстиславом случится, надобно к ханам Селуку и Всташу слать. Сии ханы большую и сильную рать имеют.

– Как бы сии ханы не разорили заодно наши земли. Им всё равно, кого грабить. Лишь бы добыча была, – осторожно заметил Владимир Давидович.

– Боярина опытного к ним пошлём. С грамотой, с дарами. Но о том после думать будем. Может, не пойдёт Мстислав на нас войною, – хмуро промолвил Всеволод-Кирилл.

– Может, и не пойдёт, – задумчиво повторил Игорь.

На этом совет в горнице князья закончили. Каждый готов был седлать коня и спешить в свой новый удел.

Всеволод-Кирилл почувствовал в душе некоторое облегчение. Позже в переходе терема внезапно столкнулся он с княгиней Ириной, женой Ярослава Святославича. В отличие от своего супруга, держалась княгиня надменно и гордо несла голову.

– Тать! Разбойник! Лихоимец! – прошелестели над ухом Ольговича злые слова.

Испещрённое морщинами лицо пожилой княгини выражало ненависть и презрение, светлые глаза её пронзили Всеволода-Кирилла, как два острых кинжала.

Горели в ушах княгини рубиновые серьги, на руках сверкали золотые перстни, богато расшитый убрус пламенел на голове, широкий стан облегало малиновое корзно.

«Разоделась, как жар-птица заморская! А кто есть?! Муромчанка, дочь мелкого житьего, обворожила стрыя по молодости, оженила на себе!» – Уста Всеволода-Кирилла тронула усмешка.

Вслух он сказал ей спокойно, ровным голосом:

– Забирай своих сыновей, Ирина, и езжай поскорее в Муром! Нет тебе в Чернигове места! И лучше всего забудь, не вспоминай, что здесь нынче творилось.

К негодованию дядиной супруги, он не назвал её княгиней. Круто повернувшись, поспешил Всеволод-Кирилл дальше по переходу терема.

– Ах ты, гад! – пронеслись гневные слова, словно камень в спину брошенный.

И снова кривая усмешка исказила лицо старшего Ольговича.

…В гриднице Ивор попался на глаза князю Глебу. Владетель Стародуба, конечно, сразу узнал бывшего отрока.

– И ты здесь, ворог! – прохрипел злобно Глеб. – Эх, моя бы воля, ссёк бы тебе башку! Держит же таких, яко ты, при себе брат мой!

Приздынул Глеб из висевших на боку, обшитых зелёным сафьяном ножен кривую половецкую саблю, грязно выругался, с лязгом сунул её обратно в ножны, сплюнул, вышел из гридницы, с силой захлопнув за собой жалобно заскрипевшую дверь.

«Верно, матушка моя права была». – Ивор задумчиво глянул ему вослед.