Расположенная на полуострове, на берегу морского залива, глубоко вдающегося в сушу, тмутараканская твердыня производила впечатление грозное и внушительное. Стены крепости были сложены из сырцового кирпича, а местами снаружи покрыты камнем. Во многом укрепления города напоминали Ивору Переяславль, только толщина тмутараканских стен заметно превосходила переяславские. За городом располагалась внутренняя гавань с многочисленными судами, соединённая с морем протокой. Внутри крепости находилась церковь Святой Богородицы, возведённая сто лет назад первым здешним князем, Мстиславом, сыном Владимира Крестителя. Неподалёку от неё высоко в лазоревое небо вдавалась семиугольная башня-вежа, сложенная, как и крепостные стены, из сырцового кирпича. Дома горожан, как внутри крепости, так и за пределами стен, также были кирпичными, кроме разве что мелких хозяйственных построек из дерева. Вообще, камень тут был везде, им были вымощены ряды улиц. Посреди крепости стояли огромные резервуары с водой, здесь же были давильни для винограда. Большое количество виноградников произрастало как в самом городе, так и в его окрестностях. К югу от Тмутаракани виднелись строения монастыря. В нём, как рассказывали Всеволоду-Кириллу и его людям горожане, много лет назад жил изгнанный из Киева игумен Печерского монастыря Никон.

По соседству с гаванью простиралось торжище, настолько большое, шумное, разноязыкое и многолюдное, что молодой Ивор диву давался. Чего только на сём торжище не было: тут и ткани драгоценные заморские, и ювелирные изделия с самоцветами, и обувь, и головные уборы. А уж снеди разноличной – фруктов, рыбы, специй из далёких южных стран – было не перечислить и не сосчитать.

Вообще хоть Тмутаракань и более века принадлежала Руси, но назвать её русским городом никак было нельзя. Жили тут и местные зихи[180], и аланы, и греки, и армяне. Славян селилось мало, в основном это были ремественники, чьи отцы и деды осели тут несколько десятков лет назад, да купцы, державшие на торгу лавки.

«Всё тут любопытно, заманчиво, но – енто чужое! И я здесь чужой. Приехал по делам княжеским, уеду, буду порой вспоминать, и токмо», – полагал Ивор и был прав.

Лицо под палящими лучами солнца покрылось бронзовым загаром. Князь Всеволод-Кирилл, и без того смуглый от природы, выглядел намного темней своих спутников, таких как Пётр Ильин, Врана и прочие сопровождавшие его бояре и слуги.

В Тмутаракани, по всему видать, хорошо помнили старшего Ольговича. Здесь прошло его детство. Не раз Ивор замечал, как останавливал князь коня возле какого-нибудь строения и долго молча смотрел вокруг, словно вспоминая что-то из детства. Вымученная улыбка проскальзывала по его устам, сопровождал её глубокий вздох, затем Всеволод-Кирилл трогал поводья скакуна и продолжал путь.

Город управлялся ромейским наместником-стратигом, назначенным из Константинополя. Покойный князь Олег, когда ушёл на Черниговщину добывать отцов стол, в благодарность также покойному уже базилевсу Алексею Комнину за то, что освободил тот его из ссылки, передал Тмутаракань, Корчев[181] и все окрестные земли под власть империи ромеев. У Комнина была в том своя выгода. В окрестностях Корчева, в заливах находились богатые залежи нефти, которая шла на изготовление смертоносного оружия – греческого огня.

Олег из Причерноморья ушёл, но былые связи остались. Ими теперь и пользовался Всеволод-Кирилл. Побывал он в домах у многих состоятельных горожан, посетил даже предгорья Кавказа, провёл переговоры с аланскими и касожскими князьками. Звенели серебряные монеты, сверкало дорогое оружие, переливались разными цветами многоценные ткани. И шли за сыном Олега воины – чернобровые широколобые аланы, рослые крепкие касоги, светлоглазые готы-тетракситы[182]. Быстро пополнялась добрыми воинами дружина Ольговича. В кузницах Тмутаракани и Корчева гремели молоты – там ковались мечи, сабли, щиты, кольчуги.

Ивор вместе с другими ближними людьми княжескими объездил окрестности города, побывал в сёлах на Гипанисе[183], в горных аулах. Вместе с ними ездили толмачи – мало кто из местных говорил на славянском языке. Зато хорошо понимали, по крайней мере знатные люди, греческую молвь. Ивор по-гречески разумел плохо, хоть и учил этот язык в детстве. Князь Всеволод-Кирилл, тот свободно разговаривал по-гречески, благо матерью его была гречанка, говорил на нём и младший брат его Святослав, всюду следовавший за старшим. Многие приближённые княжеские, в том числе и Пётр Ильин, тоже довольно добротно знали язык ромеев.

– Я ить ще князю Ольгу служил. И здесь, в Тмутаракани, почитай, десяток лет прожил, – объяснял пожилой сотник Ивору. – Вот молвь греческую и выучил. Хошь не хошь, а пришлось. Как иначе?

Случалось всякое. Как-то раз возле одного из селений в предгорьях встретили Ивора с Петром калёными стрелами. Пришлось, укрываясь щитами, наскоро убираться восвояси. Двоих ратников так и оставили убитыми посреди поля.

Помогла вельми Всеволоду-Кириллу грамота епископа Пантелеймона. В один из жарких летних дней пристали к гавани у протоки два больших ромейских дромона. Со сходней поспешили вниз ратники в кольчатых и дощатых доспехах. Появился рослый мускулистый вельможа в дорогой шёлковой хламиде, развернул перед братьями Ольговичами пергаментный свиток.

– Автократор Иоанн, светоч православия, передаёт вам в помощь, русские архонты, отряд в сто двадцать восемь воинов. – Чернобородый узколицый грек довольно неплохо говорил по-русски. – Мне приказано взять начало над этими людьми.

С глубоким поклоном передал ромей свиток Всеволоду-Кириллу.

– Кто ты сам? Назови своё имя, – потребовал старший Ольгович.

–Ираклий, таксиарх[184]. Я происхожу из рода Музалонов и являюсь дальним родственником твоей покойной матушки, о светлый архонт![185] – Ромей улыбнулся, обнажив за короткой верхней губой ослепительно-белый ряд зубов.

– Добро, – коротко отозвался Всеволод-Кирилл и повернулся к Петру Ильину. – Присмотри, чтоб разместили воинов базилевса во дворце, накормили, напоили. Отдохнут пару дней, потом отправимся на Русь. Довольно нам тут быть. Набрали ратников, сколько нужно было.

…Греки расположились во дворце, в нижних покоях. Некоторые отправились на постой в дома по соседству, большинство же в главной горнице дворца пировали до глубокой ночи. Правда, не буйствовали, вели себя спокойно, только говорили меж собой очень уж громко.

Пётр Ильин и Ивор были тут же, на пиру, сидели на лавке, вкушали яства, приглядывали за веселящимися ромеями. Ближе к концу пиршества, когда уже начали ратники расходиться по покоям, подступил к Ивору один молодой ромей, сухощавый, с длинной продолговатой головой, носом с горбинкой и коротенькой аккуратно подстриженной бородкой.

– Ты – боярин? Знатный человек? Твоё имя – Ивор? Так тебя называют твои соплеменники, – стал спрашивать незнакомец.

Он довольно хорошо говорил по-русски.

– Тако и есть, – подтвердил Ивор. – А тебя как звать?

–Андроник. Я происхожу из рода Педиадитов. Мой двоюродный дядя, евнух Василий, служил вестархом[186] нескольким базилевсам. Много раз он бывал у вас на Руси. Это было давно, ещё при деде и прадеде вашего князя. Дядя Василий был богат, но оставил всё своё имущество приёмным детям. Мне же не досталось ничего. Пришлось наниматься на службу к новому базилевсу. Вот теперь меня направили на Русь, к твоему Всеволоду-Кириллу. Благо дядя Василий обучил меня вашей молви. Дай Бог, чтобы князю Всеволоду-Кириллу удалось с нашей помощью добиться своих целей.

– Дай Бог, – односложно отвечал греку Ивор. Что за цели такие и для чего нужен Ольговичам этот ромейский отряд, он покуда не понимал.

Позже, тем же вечером, он рассказал о встрече с Андроником Петру Ильину. Опытный сотник, огладив окладистую бороду, ответил так:

– Со греками, Ивор, следует держать ухо востро. Верно ты содеял, лишнего ему не молвив. Может, сей Андроник – соглядатай тайный базилевса. Выведать хощет, что у нас на Руси творится, чтоб потом извлечь из сего выгоду.

– Я, Пётр, разумею: мыслит князь Всеволод-Кирилл дружину укрепить, для того ратников набирает. Верно сказано: большая сильная дружина – сильный князь. Но ромеи сии для чего ему? Воевать, что ли, собрался?

Ничего не ответил молодому своему товарищу Пётр Ильин, лишь загадочно приложил палец к устам и пожал плечами.

…Об истинных намерениях Ольговича узнал Ивор позже, когда уже возвращались они обратно на Русь и проезжали через буйно поросшие ковылём Половецкие степи. Пересекли ратники Ворсклу, Псёл, Сулу, вот уже и Сейм проблеснул впереди в закатных солнечных лучах. До Новгорода-Северского оставалась всего пара переходов. Но как только переправились они через реку, Всеволод-Кирилл приказал поворачивать на заход, в сторону Сосницы и Хоробора.

«Енто к чему? Новгород-Северский на полночь отсель?!» – недоумевал Ивор.

Ответы на свои вопросы он получил, когда расставили они на ночь походные вежи и князь пригласил его среди прочих к себе в шатёр.

В очаге весело играли языки пламени. Всеволод-Кирилл промолвил:

– Надо нам идти прямо на Чернигов. Гонец был от епископа Пантелеймона и от бояр. Ворота нам откроют. Прогоним стрыя Ярослава из Чернигова. И ещё. На подмогу нам идёт из Глухова Владимир Давидович. Ему Севера обещана в удел.

Пётр Ильин и Врана молча закивали головами, Ивор же сидел поражённый услышанным.

«Енто же распря, котора![187] И я виноват буду, начал её вместе с Ольговичами!» – думал он почти с отчаянием.

Вслух высказался осторожно:

– Не вызовет ли сие действо усобье, розмирье меж князьями на Руси?

Всеволод-Кирилл зло усмехнулся:

– Нечего захудалому князьку муромскому на большом столе сиживать! Не его то место! Он с мордвой дикой управиться не может, а туда же! Нам, сыновьям старших Святославичей, Чернигов держать надлежит. А князь Мстислав… я думаю, против дочери родной он свой меч не поднимет.

Закончил князь совет, но сомнения глубокие в правильности начатого дела в душе у Ивора остались. Всё же он решил не спорить. Наверное, старший Ольгович прав, коли поддерживают его и епископ, и набольшие черниговские мужи.

Наутро дружина продолжила путь и вскоре достигла Сосницы.