Вскоре после того, как мало-помалу обустроились Ивор и его близкие в большом доме Петра Ильина, состоялся у молодого боярина с матерью и женой нелёгкий разговор.

Сидели втроём в просторной горнице на верхнем жиле, встревоженные, напряжённые, не знающие толком, как теперь им жить и что делать.

Мать была одета по-простому, в тёмную свитку. Повой на голове у неё тоже был простым, без всякого узорочья и украшений. Напротив, Юдита была разодета как кукла, в дорогое платье, цветастый убрус горел огненными сполохами на волосах. На перстах у молодой угринки сверкали самоцветы, лицо было набелено, брови насурьмлены, уста покрыты пурпуром.

Начала боярыня Ольга. Вопросила прямо, строгим голосом:

– Выходит, ты, сын, топерича Ольговичам служить намерен?

– Князь Всеволод мне благоволит. Обещает взять с собою в Тмутаракань. У Ярополка же в Переяславле ждать нечего. Бояре тамошние и прочие люди княжеские со мною не считаются. А у князька сего, верно, память плохая. Не вспоминает, как с отцом моим на половцев хаживал, как бились они вместе не един раз плечом к плечу.

– Я так скажу тебе, Ивор, – промолвила мать. – Понимаю тебя, но вижу: думаешь ты о себе. А не мыслишь вовсе, что Ольговичи сии – прихвостни половецкие, что вороги они не князю Ярополку и не иному кому, но всей земле Русской! Помню я, как по наущенью отца ихнего, князя Олега Гореславича, ворвалась поганая орда к нам в Чернигов, как сгубили отца и сестёр моих! Как сама я в полоне половецком страдала и как отец твой меня спас!

– Князя Олега давно в живых нет. Сын его не таков. В лихих делах не замечен покуда.

– Истину глаголешь: покуда! Просто хитрей он и изворотливей отца своего! – продолжала гнуть своё Ольга Славомировна.

– Может, не в князя Олега он выдался, но в мать, гречанку Феофанию? Её отец наш знал, баил не раз: достойная, добрая жёнка.

– Вот что скажу тебе, сын. Разумею, пришлось тебе от князя Ярополка уйти, и во многом не по своей воле, – мать вздохнула. – Может, и не права я. Ты взрослый уже, смотри сам. Волен ты уйти, коли не задастся служба у Ольговича. Отговаривать не стану, одно скажу: думай! И семью свою береги!

– А я вот так скажу, – вступила в разговор Юдита. – Князь Мономах покойный и сыновья его Мстислав и Ярополк – большие, великие князья, а Всеволод и братья его – всего лишь князьки мелкие! Негоже сыну такого славного воеводы, как Дмитр Иворович, этим недокнязьям служить! Сам стал ты, Ивор, мелок и мал. Я же замуж шла за боярина знатного, но не за замухрышку из глухой Северы!

Зло фыркнула угринка, сморщила миниатюрное личико, скривила капризно губку.

– Захолустье тут! Уеду домой, к отцу! – добавила она, решительно поднимаясь со скамьи.

Когда остались мать и сын в горнице вдвоём, Ольга сказала Ивору:

– Не мне тебя судить, но, думаю, не ту супругу ты выбрал, какая тебе надобна. Покуда езжай в Тмутаракань со князем Всеволодом и о дочке не беспокойся. Я и сёстры твои её не оставят. Об одном молить буду Господа: ворочался бы ты к нам скорее.

В глазах Ивора стояли слёзы. Смотрел он на мать, худенькую, сгорбленную, с морщинистым лицом, сильно постаревшую после кончины отца, понимал её сомнения, её боль, и понимал также, что во многом она права и что ближе её человека у него нет на всём белом свете.

Долго в тот вечер сидели они вдвоём друг против друга, каждый вспоминал прошлое и надеялся, что наступят в их жизни более светлые дни.