Возвращался Всеволод-Кирилл из недолгой своей поездки в Чернигов. В сопровождении небольшого отряда малой дружины, пустив коня шагом, ехал крутым берегом Десны, взбирался с холма на холм. О том, что встреча с дядей окажется бесполезной, знал заранее, но решил всё же перетолковать, расспросить о планах бывшего муромского владетеля, потому и побывал в Чернигове.

… Ярослав Святославич выглядел умиротворённым, довольным всем, что творится вокруг. Что ж, получил на старости лет большой стол после захолустного Мурома; был, видно, сему рад, хоть и непривычно было ему здешнее многолюдье, обилие храмов, торговых площадей, советы боярские в горницах дворца. Привык Ярослав к более простой обстановке, а бояр видных даже боялся немного, чуя их силу, крепкие корни их здесь, на Черниговщине, и свою слабость. А тут ещё племянник, Всеволод-Кирилл, приехал да и вопросил прямо:

– Слыхал, что двоюродник твой, князь киевский Владимир Мономах, сын Всеволода, почил в Бозе?

– Ну, знамо, пришла в Чернигов сия весть скорбная.

– Так ведь отныне ты, стрый, старейший князь на Руси. Из всего рода нашего ты старший. И место твоё – в Киеве, на столе златокованом. На это право у тебя есть. Что же ты ждёшь, сидишь тут? Рати у тебя сильные, мы, племянники твои, тебе помогли бы. Займи Киев, сядь на стол отцов и дедов по праву.

Замахал отчаянно руками Ярослав, затряслась отчаянно его козлиная бородка.

– Ты что, сыновец, за речи такие крамольные ведёшь?! Али не ведаешь, сколь сильны тесть твой, князь Мстислав, и братья еговые?! Да куда ж мне с ними тягаться! Я уже и грамоту в Киев ко Мстиславу отослал, признал за ним княжение великое стольнокиевское.

С презрением долго смотрел Всеволод-Кирилл на перепуганного, нахохлившегося, как воробей, дядю своего.

«Какая же ты мразь, стрый! Экий заяц трусливый! Ни Чернигова, ни тем паче Киева не достоин ты еси! Убирался бы в свой Муром обратно, так нет же! Чужое хватать – это ты готов. А свои собственные права отстаивать, пусть хоть и трудное то дело и немалого мужества и силы потребует, – тут ты сразу в кусты!» – думал владетель Северы.

Ничего не ответил он Ярославу, сдержался, быстро свернул разговор, сказал, что приехал, собственно, помолиться у гроба покойного родителя своего и в Чернигове надолго не задержится.

Тем же вечером явился тайком Всеволод-Кирилл на епископское подворье, располагавшееся по соседству с собором Спаса. Сметливый епископ Пантелеймон тотчас послал служек к нескольким боярам, которые, как полагал Ольгович, держат его сторону.

Сидели на лавках в утлом покое на верхнем жиле хором, говорили вполголоса, спорили, сомневались.

– Думаю, князь Мстислав за Ярослава вступится. Тем паче, бают, клятву он дал, что будет защищать стрыя твоего, княже. А силы ратной у Мстислава много. Не хотелось бы подвергать Чернигов осаде и разгрому, – говорил осторожный старый Тудор.

Вторил ему дородный широкобородый Алексей Миронович.

Двое других, молодые Пахом Василькович и Кашка, наоборот, советовали Всеволоду-Кириллу немедля гнать стрыя из города.

– Пущай в свой Муром катится!

– Нечего сему немчину тута у нас рассиживаться!

– Да он даже с мордвой дикой сладить не возмог в своём Муроме, а туда ж лезет! Уселся у нас в Чернигове да своих муромцев на хлебные места расставил!

Вмешался в споры епископ Пантелеймон. Сухой сгорбленный старичок, довольно живой, с хитрым блеском в чёрных глазах, со впалыми щеками и костлявыми перстами, перебирающими висевшую на груди драгоценную панагию, он веско заявил, обращаясь к сыну Олега:

–Все мы, княже, за тебя стоим! Все хотим, чтобы ты нашим князем был. Но войны с Киевом не желаем мы. А потому… есть у меня задумка одна. Надо тебе, княже Кирилл, дружину свою укрепить, усилить добрыми ратниками. Денег мы тебе на это дело дадим. И совет дадим: отъехал бы ты на какое-то время в Тмутаракань. От разных соглядатаев Ярославовых подалее. Там наберёшь себе ратников добрых – и ясы, и касоги[177], и половцы за тобой пойдут. Помнят там отца твоего. А как воротишься, мы тебя в Чернигов пустим. Прогонишь стрыя своего и сторонников его, сядешь в Чернигове. Со князем Мстиславом, думаю, дело уладим. Княгиня твоя и братья её в том нам помогут.

Убедительно, твёрдо говорил епископ, Всеволод-Кирилл почти согласился с ним. Одно только – насчёт Мстислава и его одобрения на изгнание дяди из Чернигова был осторожный Ольгович совсем не уверен.

Спросил у Пантелеймона:

– А многие ли старцы градские и иные мужи сторону князя Ярослава держат?

– Да, почитай, окромя Луки Гордеича, из набольших мужей никто, – ответил ему епископ и добавил, лукаво подмигнув: – Если решишься в Тмутаракань отправиться, грамоту напишу одному греческому стратигу, чтоб помог. Этот стратиг близок ко двору базилевса Иоанна Комнина и часто бывает в Тмутаракани. И помни, князь: ежели будут у тебя деньги, серебро, которое мы дадим, то будет у тебя сильная дружина и будет богатый стол.

Все присутствующие дали клятву никому об их встрече и разговоре не говорить и приложились устами ко кресту в руках епископа. На том и расстались, один за другим растворившись в ночной темноте спящего города.

…Как только воротился Всеволод-Кирилл в Новгород-Северский, велел он скликать ближников своих на совет.

Было жарко, на челе у Всеволода-Кирилла выступал обильный пот, он вытирал лицо платом, всматривался в лица сподвижников своих, рассказывал вкратце о встрече со стрыем. О беседе на епископском подворье покуда смолчал.

Зато о Тмутаракани заговорил неспешно, стараясь взвешивать каждое слово.

По правую руку от Всеволода-Кирилла сидел брат Игорь, рядом с ним находился и младший Ольгович, Святослав. Лукавый боярин Врана стрелял глазами по сторонам, хан Сулду нетерпеливо дёргал рукой вислый ус. Торчин Саман сидел с непроницаемым лицом. Пётр Ильин морщил чело, понимая, что именно сейчас князь скажет то самое главное, ради чего и собрал их у себя в горнице терема.

– Слаба, немногочисленна дружина северская. Трудно весьма противостоять нам будет любому врагу. Поэтому хочу я набрать добрых ратников.

– Ратникам надобно платить. Не столь богата казна твоя, княже, – промолвил старичок канцлер Матфей.

– Черниговские были, обещали дать серебра, – тихо отмолвил Всеволод-Кирилл.

Пётр Ильин и Врана многозначительно переглянулись. Поняли они, что затевает их князь интригу, хочет вмешаться в борьбу за черниговский стол, а не просто мыслит нанять воинов. Оба – и грек, и северянин – были достаточно опытны, чтобы не подать виду, что догадываются о многом, и потому промолчали, продолжая слушать Ольговича.

– Следующим летом, по весне, мыслю я направить стопы в Тмутаракань. Много там добрых воинов. Ясы, касоги, адыги. Да и наши, русичи, есть. Чай, не откажутся от хорошей платы. Укрепим дружину, со всяким ворогом управимся тогда.

Промолчали бояре и старшие дружинники.

Один старый Рокоша осторожно спросил:

– Что ж то за вороги такие, княже, супротив которых ратников ты набираешь?

– Вороги, боярин, у нас завсегда будут. На обширные наши волости немало желающих найдётся! – довольно резко ответил ему Всеволод-Кирилл, заканчивая на этом совет.

После подошёл к нему Пётр Ильин.

– Помнишь, княже, Ивора, сына покойного воеводы Дмитра?

– Как не помнить его, Пётр. Конечно.

– Дак вот. Ивор от князя Ярополка-то ушёл. Прискакал ко мне сюда, в Северу, баит, вельми обидели его Ярополковы ближние люди. Хотел бы к тебе на службу перейти, да опасается, помнит, что отец еговый с твоим отцом не ладил.

– Ну и что с того? – Всеволод-Кирилл пожал плечами. – Пусть не опасается, не вспомню прошлое. Мне, сам разумеешь, люди ратные нужны. Поговори сам с этим боярчонком, потом ко мне его приведёшь. Думаю, возьму его с собой в Тмутаракань. Потом и посмотрим, на что он годен. Ещё вот что, Пётр. Вечером тебя и Врану, двоих вас, снова у себя жду. Есть о чём перетолковать.

…Горели свечи в малом покое дворца. Отблески огня падали на иконописные лики. Стоял вокруг запах фимиама.

Всеволод-Кирилл, низко склонившись над столом, изложил Ильину и Вране свои намерения.

– Языки держите за зубами. Никому ни слова. Как серебро дадут люди черниговские, так в Тмутаракань и отъедем. Игоря за себя в Севере оставлю, княгиню с чадом такожде. А вот брата Святослава с собой возьму. Пусть привыкает ко княжеским делам.

Поняли ближники Всеволодовы, что начинает их князь большую игру.