Предателей-ханов торчинских Ярополк велел повесить.

– Неповадно чтоб прочим было! – сурово изрёк он на совете в княжеских палатах.

Промолчали бояре и старшие дружинники, многие согласно закивали головами. Ивор решился возразить:

– Сим ничего ты не добьёшься, княже. Токмо другие торки, коих отец твой расселил у Переяславля, испугаются и в степь уйдут. Или злобою воспылают да к другому князю подадутся на службу. А они какая-никакая, но защита наша от половцев. Думаю, не все у них такие, как сии двое. А ханов подержи покуда в темнице, потом видно будет. Может, роту с них взять, так они более и не предадут. Не спешил бы, княже.

Едва окончил Ивор говорить, как зашумели громко родовитые бояре.

– Кто тебе тут, птенец, слово дал! – крикнул красный от гнева Ольбег Ратиборич. – Сидел бы в заднем ряду да помалкивал! Неча вякать!

– Воистину! – поддержал его Лазарь.

Согласен был с сыном Ратибора и старый Орогаст, и другие ближние Ярополковы люди.

Смолчал Ивор, но заклокотало у него всё внутри. Поднялся он решительно со скамьи, сказал князю в лицо:

– Негоже мне, сыну воеводы Дмитра, слова хулы и оскорбления на совете у тебя выслушивать!

Вышел, не поклонился князю, захлопнул с грохотом за собой дверь палаты.

Оседлал на конюшне боевого коня своего, прыгнул в седло, умчал галопом из Переяславля. Умчал, чтобы больше никогда на службу к князю Ярополку не возвращаться.

…Ночью княгиня Елена с тревогой сказала Ярополку:

– Зря ты, ладо, не послушал Ивора и приказал повесить ханов. Бора соблазнил их богатой добычей, они бы поняли, что зря его послушали, и отступили бы от союза с ним.

– Для переветников один у меня ответ – верёвка! – прорычал в ответ недовольный Ярополк.

– У меня сердце чует – боярин Ивор говорил правильно. Теперь переяславские торки уйдут на службу к другим князьям. Может, к Ольговичам. Как бы не створилось худого.

Елена сокрушённо качала головой. Беспокойство читал Ярополк в её глазах цвета ночи.

…Ивор оказался прав. Узнав о казни своих ханов, свернули торки переяславские походные вежи и откочевали к границам Черниговщины. Совсем мало осталось их вблизи Переяславля. Но всё то будет позже. Пока же, ненадолго остановившись в своём имении, поспешил Ивор в Новгород-Северский, в гости к Петру Ильину.

…Снова перед взором молодого боярина возник крутой насыпной вал над Десной и деревянные стены с башнями и городнями. Была в Новгороде-Северском некая мрачная величавость: словно горный орёл, раскинул он крылья и довлел над всеми окрестными сёлами и городками, мощный, суровый, немного диковатый. В последние лета, уже после смерти Олега, город расширился, укрепился, стал заметно больше, значительней, многолюдней. Конечно, Чернигову сильно уступал, но всё же… на всей Северянщине становился постепенно Новгород-Северский вторым по значению градом.

Не в первый раз Ивор оказывался здесь, на крутоярах близ впадения в Десну вялотекущего Сейма. Но если раньше приезжал он сюда как посланник Мономаха и его сыновей, как человек из другой, чужой волости, то теперь… он и сам не знал, кто он теперь был, и жаждал доброго совета.

Пётр Ильин, по всему видно, был рад его приезду. Из сеней выскочила юная Татьяна, смеясь весело, повисла у брата на шее. Затем распахнул объятия Ивору улыбающийся Павел. Показали ему двухлетнего племянника. Маленький Дмитр уже вовсю бегал по двору и играл деревянными игрушками с соседским мальчиком-ровесником.

Серьёзный разговор с хозяином состоялся у Ивора после сытного обеда.

Сидели в горнице втроём – Пётр Ильин, Ивор и Павел. Сын Дмитра во всех подробностях поведал о битве под Полкостенем, о совете в палатах и казни торкских ханов.

– Оскорбили меня всяко, Пётр, ближники Ярополковы. Особенно Ольбег Ратиборич. Словами непристойными обзывали. Хулили всяко. А я всего лишь мненье своё им высказал. Что, и говорить ничего не могу, что ль?! – возмущался Ивор.

Пётр Ильин, поглаживая бороду, долго молчал, Павел же, как только Ивор закончил, промолвил:

– Дак и плевать на их! Бросай ентого Ярополка да к нашему князю на службу переходи! Волости твои никто не тронет, не по закону то. Ну а аще что, продашь их да новые себе купишь. Здесь, на Северянщине, доброй земли полно! Мать, жену с дочерью в Новый город перевезёшь, терем поставишь да и будешь жить-поживать.

– Если б всё так просто было, – вздохнул сын Дмитра. – Не ведаю, примут ли меня Ольговичи. Ну, Всеволод-Кирилл – тот вроде ко мне благоволит, но вот братья еговые… Игорь злобою исходит, Глеб же вовсе убить готов. Отец ить мой с их отцом вражду имел многолетнюю.

Пётр Ильин нарушил молчание и наконец заговорил:

– Князь Игорь супротив старшего брата не пойдёт, а Глеб – невелика птица. Ни дружинники, ни простолюдины его за лютый нрав и гордыню не любят. Сидит в своём Стародубе и носа оттудова не кажет. Правда, хотят его старшие братья в Курск перевести, к самой границе. Пущай тамо с погаными ратится и в большие дела не мешается.

Ивор кивнул, затем резко поднял голову и обратился к Петру Ильину:

– Хочу совета у тебя, друже Пётр, испросить. Как мне топерича быть? Покойный князь Мономах мне благоволил, помнил, как отец мой ему добре служил. Ярополк же, видно, о том позабыл. Да и что отец? Сам я старался по чести, без лукавства службу править. Князь Мстислав, оно понятно, меня едва знает, да и отца моего толком не знал. У него в ближниках всё более новогородцы, потому как, почитай, большую часть жизни он тамо, на севере Руси, провёл. Но Ярополк-то… Мог и осадить Ольбега и иже с ним…

Замолчал Ивор, прикусил губу. Обидно до боли было ему вспоминать давешний совет в переяславской палате.

Пётр Ильин, огладив седую бороду, ответил ему так:

– Оставайся покуда у меня в гостях. Князь наш Всеволод-Кирилл сейчас в Чернигове, у стрыя своего. Как токмо воротится, побаю аз с ним. Тамо и порешим, как тебе быти. Но, думаю, Павел мой верно глаголет. Заберёшь в Северу мать, жену, дочь да здесь и обустроишься. А далее… Загадывать не буду. Одно скажу – ждут нас дела большие и труды великие. И ты в делах сих лишним не будешь, Ивор. Так думаю.

На том разговор в горнице терема старый сподвижник Ольговичей закончил. Подмигнул ободряюще Ивору, похлопал по плечу, кликнул слугу, сопроводил в выделенный гостю покой.

Настала для сына Дмитра пора нетерпеливого ожидания.