Год 1124-й от Рождества Христова выдался на Руси неожиданно богатым на всякие горести и беды. Зима была многоснежная и суровая, с яростными буранами и метелями. Многие пути меж городами и сёлами в Поднепровье и на севере стали непроезжими, так что шляхи, обычно полные обозов, опустели. В Киеве и Чернигове не ведали, что происходит в Ростове или в Новгороде, и, наоборот, жители северных земель не знали, какие дела творятся в стольном, на Волыни или на степном пограничье.

В феврале скончался давно болевший слепец Василько Ростиславич, а следом за ним, в марте, отправился к Всевышнему старший брат его, Володарь. После себя братья оставили хорошо укреплённые княжества, но дальнейшая судьба этих владений теперь зависела от их сыновей. Перемышль достался Ростиславу Володаревичу, Свиноград – Владимирке, тогда как Игорь и Григорий Васильковичи разделили между собой Теребовльскую землю. На первых порах сидели они тихо каждый в своей волости, к тому же западным соседям, венграм и ляхам, было не до них.

Тем временем сошёл на полях снег, забурлили вешней водой могутные южнорусские реки. К маю же, необычно рано, земля высохла, жара наступила, и вот тогда словно гром ударил. Тряслась земля, рушились строения, десятого числа в Переяславле внезапно рухнул свод собора Святого Архангела Михаила, того самого, в котором Всеволод-Кирилл обручился с Агафьей Мстиславной.

Становилось страшно, люди – и богатые бояре, и нищие смерды и холопы – проводили время в молитвах. Мало-помалу улеглось, прекратились толчки подземные, и тогда Всеволод-Кирилл, собравшись вместе с ближними своими людьми, отправился в Переяславль. Надо было ему уговориться с Ярополком о спорных сёлах на пограничье.

Под копытами шуршала сухая трава, солнце нещадно палило. Лес с его прохладой отступил, остался за спиной путников, вокруг расстилалась бескрайняя степь, перемежающаяся с густыми берёзовыми, реже хвойными колками. По небу плыли редкие облачка, жаркий ветер обволакивал лица пылью, песок хрустел на зубах. Ближе к Днепру стало полегче, участились рощи, потянулись вдоль берегов малых речушек, а там – тень, спасение от лютой жары. Вот наконец заголубел впереди водной гладью Трубеж, а на холмах показались кирпичные крепостные строения так хорошо знакомого Ольговичу Переяславля.

…Споры разрешили довольно быстро, видно было, что князя Ярополка занимали совсем другие дела. Всеволода-Кирилла сопровождали в поездке Петр Ильин, Врана и старый Рокоша. С Ярополковой стороны на совете присутствовали Ольбег Ратиборич и тысяцкий Станислав.

Глядя на надменного сына Ратибора, Всеволод-Кирилл вдруг вспомнил о его поединке с Итларевичем. В последние лета половчин тихо сидел в Выри, но кто ведает, как поведёт он себя в грядущем.

«А что, он ведь прав. Ольбег – клятвопреступник и достоин смерти. Просто сейчас, нынче – не время. Но когда оно, это время, настанет, когда наконец расправить удастся нам, сынам Ольговым, крылья?!»

Порой охватывало душу отчаяние, но всякий раз Всеволод-Кирилл сдерживал себя, молился и верил, вернее, хотел верить, что час сей наступит, и скоро.

Решив дела, переяславцы и северяне учинили пир на сенях переяславского терема. Потекли меды и вина, начались обычные хмельные разговоры.

Всеволод-Кирилл хоть и выпил, но немного. В разгар пиршества, когда надоели ему шум и крики вокруг, незаметно выбрался он из залы на гульбище[175]. Смотрел долго на город, на пристань возле устья Льтеца, на сиротливо возвышавшийся собор без купола. Он напоминал князю некоего ратника-богатыря, потерявшего буйную голову в яростной схватке с лютым врагом.

Было сожаление, и была некая боль от печального сего зрелища.

Отвлекли от невесёлых мыслей Ольговича чьи-то тихие шаги. Проскользнула на гульбище жёнка в цветастом платье, в убрусе дорогом на голове.

– Снова ты! – прошелестел голосок, который бы Всеволод-Кирилл узнал из сотни.

– Княгиня Елена? – тихо вопросил он. – Что ты тут делаешь?

– А ты?

– Да вот уговаривался о спорных угодьях с твоим супругом. Всё порешили, уладили миром.

– Отрадно, – так же тихо промолвила аланка.

– Давно не видел тебя. Ты всё такая же красивая! Как ангел!

– Прекрати! – Елена поморщилась и с негодованием топнула ножкой. – Негоже мужу, князю глядеть на чужую жену!

– Я смотрю на тебя, потому как имею глаза. А любому зрячему невозможно не заметить, как ты прекрасна, княгиня!

Елена резко повернулась, собираясь уйти.

– Постой, – остановил её Всеволод-Кирилл. – Хорошо, я не буду смотреть так. – Сам не зная зачем, он стал делиться с аланкой своими думами: – В последнее время много неприятных событий произошло в моей жизни. Сперва умер дядя Давид. На его место сел другой дядя, Ярослав. Приехал в Чернигов из Мурома, стал устанавливать свои порядки. Мне пришлось перебраться в Новгород-Северский. Ныне обретаюсь там. А теперь этот собор… здесь я обручился с Агафьей… Его купол рухнул.

– И для меня сие больно и тягостно. Ведь нас тут венчали. Помнишь? Да, конечно, помнишь. Ещё бы! Но давай не будем больше о грустном. Как твоя жена, твой сын?

– Слава Христу, все живы-здоровы.

– Рада за тебя. Не понимаю почему, но рада. Я пойду. Нас не должны здесь видеть вдвоём.

Зашуршало платье. Скрылась аланка в тёмном переходе.

«Вот не рожает. А такая красавица!» – Всеволоду-Кириллу стало внезапно жалко эту молодую женщину. Впрочем, каждому на белом свете выпадает свой крест.

…Возвращались в свои владения новгород-северский князь и его спутники не торопясь, скакали левым низким берегом Днепра. Внезапно задул западный ветер, и донёсся до путников резкий запах гари. Подъехав ближе к Киеву, ужаснулись они творящемуся на правом, противоположном днепровском берегу. Весь Киевский Подол был охвачен огнём. Сплошная стена пламени отбрасывала грозные отблески на речную гладь. Слышались отчаянные вопли. Какие-то люди метались из стороны в сторону, махали руками, бежали.

Возможности чем-то помочь у Всеволода-Кирилла и его спутников не было – Днепр в этом месте был весьма широк, а до Вышгорода, где находился мост, ещё лежал довольно-таки долгий путь.

– Надо быстрее отсюда уезжать, – предложил Врана. – Чтобы нас не увидели лишние глаза. А то скажут: были рядом, видели пожар, ничем не помогли.

– А чем мы поможем? Если только до моста и через мост! – пожал плечами Пётр Ильин.

– А поехали к мосту! – распорядился вдруг Всеволод-Кирилл. – Нечего в стороне хорониться!

Он плетью подстегнул своего гнедого коня.

Понеслись всадники вдоль берега, наперегонки с лихим ветром.

…Тушили пожар все вместе, таскали из Днепра воду в вёдрах, передавали друг другу, баграми растаскивали дымящиеся брёвна, доски. Всеволод-Кирилл трудился наравне со всеми, рядом с ним работали гридни, Пётр Ильин плескал из огромной бадьи воду на горящие головни и остатки печей. Какого-то парня-подростка выхватил Всеволод-Кирилл из огня, вытащил из-под горящей балки. Парнишка, смуглолицый, узкоглазый, похожий на половца, сперва стоял перед князем с застывшим от ужаса взглядом, затем немного пришёл в себя, поклонился ему земно, промолвил приглушённым голосом:

– Спаси тя Бог, княже! Спас, выручил!

Вслед за тем отскочил паробок куда-то в сторону, скрылся, словно под землю провалился, а Всеволод-Кирилл снова принялся растаскивать багром горящее дерево.

Подол, несмотря на их усилия, выгорел почти дотла. Много было погибших, задохнувшихся в дыму, сгоревших. Но главное, что сумели сделать Ольгович и его дружинники – они не дали огню распространиться на верхнюю часть города, на Гору, где располагались за крепостной стеной княжеские и боярские терема.

После, когда, весь грязный, с чёрным от копоти лицом ходил Всеволод-Кирилл по пепелищу, внезапно столкнулся он с Ивором.

– Ты как тут?! – удивлённо спросил князь сына воеводы Дмитра.

– Гонец был в Переяславле от князя Мономаха с вестью о пожаре. Ну, мы и понеслись. Стали пожар тушить. Да токмо поздно, видать. Выгорел весь Подол, – хриплым голосом ответствовал ему Ивор.

– Что поделать? Не впервой такое. Сколько раз этот Подол горел! И при деде моём, и при прадеде такое бывало. Ничего. Мужик у нас крепкий. Отстроятся. А мне в Северу пора. Ты, отроче… Впрочем, какой ты отрок… Боярин еси! Вспоминай иной раз, с кем вместе пожар тушил.

Слабая улыбка тронула уста князя.

Взобрался Всеволод-Кирилл на своего гнедого скакуна, тронул поводья.

Поскакал отряд северян на полночь, обратно к Мономахову мосту. Путь Ивора же лежал в другую сторону.