– И ты огонь тушил?! Вместях со смердами, с гриднями?! – Агафья немало удивилась, когда проведала о событиях в Киеве.

– Что в этом дивного? – Всеволод-Кирилл в ответ пожимал плечами. – Ты вот тоже, отец твой сказывал, малой девочкой ещё в Новгороде с пожарищем воевала.

– То давно было. Нынче бы… Нет, верно, не стала б. Но то в Новгороде. А Киев? Не твой город…

– Не мой покуда, да. Но дед мой Святослав и прадед Ярослав, Премудрым наречённый, в Киеве княжили. Никогда Киев чужим не считал! – строго заметил Всеволод-Кирилл.

Они стояли возле раскрытого окна на верхнем жиле княжеских хором Новгорода-Северского. Было прохладно, моросил тёплый летний дождь. После долгой изнуряющей жары дышалось легко и свободно. Из окна были хорошо видны зеленеющие вдали густые леса. Десна узкой ленточкой словно выбегала из чащи, струилась, ширилась, бежала дальше на полдень.

Агафья оторвала мужа от созерцания.

– Высоко летаешь, сокол. Да токмо прав у тя на стольный нету.

– Прав?! Ишь ты, о правах заговорила! – Всеволод-Кирилл недовольно прищурился. – Что ж я, не Рюрикович, что ли, не потомок Игоря, Владимира Крестителя, Ярослава Премудрого?! Что отец мой не достиг великого стола, дак то по воле обстоятельств, по недоразумению!

– И ты что, готов воевать за Киев?! С моим отцом, с дядьями, с братьями?! – В глазах дочери Мстислава промелькнул испуг.

– Нет, не собираюсь… Пока не до того… Мне бы… Чернигов бы у стрыя отобрать, вот то было б дело… А Киев – то мечта… Сбудется, нет ли… Как знать?

Агафья ничего не ответила, лишь кивнула головой и по привычке задумчиво потеребила рукой носик.

Супруги некоторое время постояли молча возле окна, затем Всеволод-Кирилл кликнул челядинца и велел ему закрыть ставни. Вечерело, в доме становилось холодно.

Князь прошёл в детскую, облобызал семилетнего Святослава. Мальчик рос здоровым и крепким. Уже сотворили над ним подстягу – обряд посвящения в воины. Вместе со сверстниками – сыновьями бояр и отроков – учился он владеть мечом, пока деревянным, под руководством кормильца-дядьки постигал азы воинской науки, также начал учиться грамоте.

«Князь будущий. Даст Господь, дела наши продолжит, – думал Всеволод-Кирилл, гладя сына по жёстким тёмным волосам. – Моя же цель – чтоб удел ему добрый достался, хотя бы здесь, на Черниговщине. Чтоб уважали нас, князей Ольговичей, на Руси и чтоб обидное это прозвище „Гореславичи“ кануло в Лету навсегда».

Стискивал Всеволод-Кирилл уста, понимал, что нужно покуда ждать и терпеть.

После тушения пожара в Киеве услышал он сзади себя, в спину сказанное вполголоса кем-то из погорельцев: «Он, Ольгович, первым на помощь пришёл».

Уже одно это было хорошо. Надеялся сын Олега, что запомнят люди доброе дело – и в будущем… Что в будущем? Не стоит о том думать. В конце концов, не только же похвалы ради вытаскивал он из пламени того паробка с половецким лицом. Но похвала лишней никогда не бывает. Пока же… думы были о другом.

…В начале зимы воротился из Новгорода сын Петра Ильина Павел. Оставшись с глазу на глаз с князем, он поведал:

– Есть у тя, княже, в Новом городе сторонники. Якун Мирославич и брат его Прокопий. Дед ихний, Гюрята Рогович, видным боярином у князя Мстислава был. Нынешний же владетель новогородский, Всеволод-Гавриил, с сими братьями не поладил. А Мирославичи – бояре не маленькие. Вес большой имеют в городе. Вот они, ежели что…

Павел не договорил. Всеволод-Кирилл всё понял, милостиво улыбнулся сыну своего сподвижника, одарил его серебряной гривной и отпустил.

Продолжалась на просторах Руси его хитроумная игра.