Лето 6631 (1123) года на Руси выдалось обильным на урожаи. После гибели Бесена настала пора мирная и на Волыни, и в иных краях. Но время – штука переменчивая, события идут своим чередом одно за другим, без всяких перерывов и остановок.

Заканчивалась эпоха внуков Ярослава Мудрого, старели они, уходили, уступая место своё на земле новым поколениям.

В первый день августа почил в Бозе давно болевший князь черниговский Давид Святославич. Прожил он семьдесят три года, немало по тем лихим временам, из них последние двадцать шесть лет занимал стол в Чернигове. Незлобивый, спокойный нравом, князь Давид был любим и простым народом, и боярами, при нём мир воцарился в обширных черниговских и северских землях. Выстроил он на свои средства Глебо-Борисовский собор, щедро осыпал деньгами монастыри и церкви, но в большие дела княжеские, в борьбу за великий киевский стол не вмешивался, во всём уступая властному Мономаху. Жил тихо, тихо и помер в своих покоях.

Поместили гроб с телом его в соборе Спаса. Люд черниговский проливал слёзы по покойному, поминали его одними добрыми словами. Меж тем въехал в Чернигов из далёкого Мурома новый владетель, молодший брат Давида и Олега – князь Ярослав, последний из оставшихся в живых Святославичей. Матерью Ярослава была немецкая принцесса Ода, вторая супруга покойного Святослава Ярославича, тогда как Давид и Олег родились от первого брака Святослава с гречанкой Килликией. После смерти мужа Ода бежала из Киева в родную Саксонию с совсем ещё малым сыном. Вырос Ярослав на чужбине, у немцев, и воротился на Русь уже взрослым человеком, которому заново пришлось учить русскую молвь. Ныне он оказался старшим в Святославовом княжеском роду. Его очередь была занимать черниговский стол по лествичному праву, по ряду, и право это никто из родичей у него не оспаривал.

Собрались в горнице терема племянники и сыновья его, слушали слова пятидесятитрёхлетнего Ярослава, молчали напряжённо, тревожно.

Всеволод-Кирилл бросал короткие взгляды на долгую рыжую бороду стрыя, на его дорогой аксамитовый кафтан красного цвета с грифонами в медальонах, на высокую горлатную шапку, поджимал уста, говорить при всех не хотел, думал, как теперь быть. Покойного дядьку Давида он хорошо знал с детства, дружил с его сынами, понимал, от кого из них чего ждать, но с Ярославом вот доселе почти не имел никаких общих дел, не верил ему и потому переживал.

Чернигов – это не далёкий, окружённый лесами маленький Муром. Сумеет ли Ярослав найти общий язык со здешним именитым боярством, с купцами, с простым людом? Имел в том старший Ольгович сильные сомнения.

Даже на совете сидючи, слышал за спиной осторожный шепоток:

– Не наш сей князь, пришлый. Мать его Ода – из немцев, и сам он в немцах рос, воспитывался.

– Воистину, чужак.

– Откель ему наши черниговские дела ведать.

Немногие из былей[174] черниговских сразу приняли сторону Ярослава. Наиболее заметным из этих немногих был Лука Гордеич, первый ближний человек покойного князя Давида.

– Вас, сыновцы мои, не обижу, – говорил меж тем на совете Ярослав, обращаясь к Владимиру и Изяславу Давидовичам. – Поезжайте на место моё в Муром. Свою прежнюю волость вам отдаю.

Давидовичи выслушали слова дяди молча, лишь переглянулись меж собой недовольно.

Владимир Давидович поднялся и промолвил сухо:

– Землю вятичей нам оставь, стрый. Такожде Вщиж и Дебрянск. А Мурома твово нам не надобно!

Князь Ярослав неожиданно разгневался, вскочил со стольца и крикнул:

– А то уж я решаю, кому чем владеть! Моим сынам такожде волости положены!

В разговор вступил боярин Лука Гордеич:

– По ряду второй стол после Чернигова в земле нашей – Новгород-Северский. Сие – владение Ольговичей. Следующий же стол – Муром. Земля же вятичей – енто дебри дремучие. Да и худородна сия земля вельми. Зря, княже Владимир, со стрыем своим споришь. Он тебя не обидел, добрый стол даёт. Третий в волостях наших.

Бояре на скамьях шумно заспорили, но так ничего и не порешили. Совет быстро закончили. Разошлись князья и бояре по своим теремам.

Рано поутру явился в дом к Ольговичам боярин Лука Гордеич. Сидя в горнице перед Всеволодом-Кириллом, объявил:

– Полагаю, каждый князь должен волостью своею управлять и в волости своей жить. Ты же по доброте стрыя своего князя Давида и благодаря славной памяти отца своего постоянно в Чернигове обретаешься. Негоже тако. Худой пример братьям своим и подданным подаёшь.

– Твоё ли то дело, боярин? Что я делаю не так? – хмуро возразил ему Всеволод-Кирилл, прекрасно понимая, к чему тот клонит.

Уразумел он, что придётся ему с семьёй на время сии хоромы покинуть. Но, может статься, оно и к лучшему. Сам не раз о таком думал. И всё же наглая прямота Луки была оскорбительна.

Боярин начал было снова повторять о княжеских делах, о северских волостях, Всеволод-Кирилл перебил его резко, отмолвил глухо:

– Съеду отсель. Гляжу, не уживусь я со стрыем Ярославом. Одно скажу: терем сей – мой, отец мой его ставил. Назначу дворского, пускай управляется, покуда я в Севере буду. На том толковню с тобою, Лука, окончим. Отъеду я в скором времени из Чернигова. А тебе так скажу: зря ты за князя Ярослава держишься.

– Ряд родовой, лествица… – начал было спорить Лука, но Ольгович взмахом руки остановил его, молвив зло, сквозь зубы:

– Ведаю. Ступай.

…Поздним вечером позвал к себе на беседу Всеволод-Кирилл Владимира Давидовича.

Сказал так:

– Вижу, стрый наш не на своё место уселся. Так вот, брате. Коли сяду я в Чернигове на стол и ты мне в том деле поможешь, то отдам я тебе во владение Новгород-Северский. Это не Дебрянск, не вятичские земли и тем паче не Муром захолустный. А стрыя тогда назад в Муром прогоним.

Глаза сына Давида заблестели радостным огнём, но всё же он промолвил с сомнением:

– А как мы стрыя с Чернигова сгоним? За него Мономах вступится. Да и бояре многие его сторону возьмут.

– Не сейчас то дело делать надо. Может, лета два минует, может, ещё более. Запастись терпением нам следует. И… силы ратной поднакопить. И ещё, брате. Толковня сия между нами. Никому об ней не говори. И помни: то – дело будущего.

– Я понял, брат. – Владимир Давидович впервые за всё время их разговора улыбнулся. – Коли потерпеть надобно, что ж, потерпим. А про силу ратную – то ты верно сказываешь.

– И ещё одно. Мономах не вечен. Не станет его, никто Ярослава не поддержит. Тако мыслю, – добавил Всеволод-Кирилл.

– Княгиня Агафья, еже что, поможет? – осторожно вопросил Владимир.

Всеволод-Кирилл молча кивнул в ответ с лукавой усмешкой.

… В сентябре того же года скончался в Чернигове старый епископ Феоктист. На место его рукоположен был грек Пантелеймон. С ним Всеволод-Кирилл успел перед отъездом в Северу потолковать, но осторожно и одними намёками. Впрочем, сметливый грек, кажется, всё уразумел.

Отправился старший Ольгович вместе с семьёй в недалёкий путь берегом Десны. Осень царила над речными берегами, прохладный воздух кружил и дурманил голову.

Агафья, сперва возмущённая и готовая ехать жаловаться на Ярослава отцу и деду, понемногу успокоилась. В конце концов, ничего из владений своих они с супругом не потеряли, а жить… жить можно было и в Новгороде-Северском.

С немалой радостью слышал Всеволод-Кирилл заливистый смех Агафьи, когда скакала она на коне впереди тянущегося вдоль шляха княжеского обоза.

Вот уже и стены Новгорода-Северского завиднелись впереди, на круче над речным берегом, вот и ворота городские открылись, и мост лёг через широкий ров.

Ждали Всеволода-Кирилла новые дела и заботы.