С некоторых пор стал Всеволоду-Кириллу сниться один и тот же сон, навеянный воспоминаниями о давних событиях. Сентябрьский день, муромские дубовые стены, поле перед городом, крутые берега Оки, и они с Игорем, ещё подростки двенадцати и одиннадцати лет. Только что прошумела злая сеча, поле у города покрыто телами убитых; отец, князь Олег, на статном белоснежном коне с долгой гривой проезжает шагом по полю, осматривая павших. Хищный вран каркает высоко в небе. Пётр Ильин в окровавленной, порванной в нескольких местах кольчуге подводит их к одной из телег на краю поля, они с Игорем видят на телеге безжизненное бледное лицо юноши с ранами в груди и на голове. Тело погибшего покрывают тонкой цветастой тканью, отец подзывает старшего сына к себе, говорит тихо, вполголоса:

«Вот княжич Изяслав, второй сын князя Владимира Мономаха. Не восхотел миром уйти из моего Мурома, учинил бойню кровавую, вот и сгинул[169]… Гляди, Кир, и запомни… Навсегда запомни… Выбирай правильно друзей… А враги сами тебя найдут…»

Было страшно смотреть на убитого. Видно, прочёл князь Олег в сыновних глазах ужас, посуровел лицом, изрёк недовольно:

«А ворогов, сын, щадить не можно… Николи не можно… Но в сечу очертя голову не бросайся. Думай хорошенько, прежде чем что содеять».

Битву под Муромом отец тогда выиграл, но войну Мономаху и Мстиславу проиграл, после чего вынужден был уйти и из Ростова, и из Суздаля, и из Мурома, оставшись владетелем одной только Северы.

«Господи, и почему мне опять сие снится?! Что хочет мне Всевышний сказать, от чего остеречь, уберечь?!» – Всеволод-Кирилл просыпался в холодном поту, вставал на колени перед образами и жарко молился.

Потом внезапно приснилась ему бывшая супруга, дочь Николы Святоши. Почему-то стояла она со свечой в руке возле образа Богородицы, шептала молитвы и его заставила повторять следом за собою заученные с детства слова. Затем вдруг это была уже вовсе не дочь Святоши, а нынешняя супруга Всеволода-Кирилла Агафья, и не свечу держала она в руке, а крест наперсный, и говорила своим ясным твёрдым голосом:

«Целуй! Роту[170] дай, что на братьев моих войной не пойдёшь!»

«Да ты чего, Агафьюшка?! Какая война?! И в мыслях такого нету!» – попытался он отмахнуться, но дочь Мстислава настойчиво продолжала, неожиданно перейдя на какой-то свистящий зловещий шёпот:

«Целуй крест! Клянись! Не смей идти на своих родичей! Не будь, яко отец твой, прихвостнем половецким!»

И превращалась вдруг Агафья на глазах у него в некоего хищника с разверстой пастью – не то в волка, не то в рысь – и рычала приглушённо, зло…

Снова стучали зубы от страха, снова прошибал всё тело пот, снова стоял он перед образами, шепча молитву.

Днём отвлекался, занимался привычными делами, а ночью опять накатывало это, тяготило душу. Иной раз лежал без сна, уставившись в тускло освещённый свечами бревенчатый потолок, а то и ходил тихо по покоям терема, слушая вой ветра в щелях.

Жене не сказывал ничего, одной старой Ариадне поведал о ночных своих видениях. Мамка дала ему некий отвар, велела пить на ночь. На некоторое время беспокойные сны прекращались, проходили седьмица, месяц, даже полгода, а потом опять это начиналось. Тогда сызнова готовила Ариадна свой травяной отвар, и снова пил он его, одной мамке только и доверяя сокровенные мысли и чаяния свои.

…Меж тем минуло очередное лето, осень наступила, жёлтый лист кружил в воздухе, навевая грусть и тоску. Анну выдали замуж за Игоря Васильковича, увезли в далёкий Галич, Всеволод-Кирилл же мотался из Чернигова в Новгород-Северский и обратно и всякий раз, ощущая в спине нытьё после долгой утомительной скачки, жалел о том, что поддался на уговоры жены и поселился в Чернигове. Впрочем, были в том и некоторые преимущества. Со многими ближними боярами старого князя Давида стал Ольгович близок – вместе выезжали на ловы, ходили в сторожу на пограничье, часто ездили по разноличным делам в городки и веси Черниговской земли. С кем никак не складывалось у Всеволода-Кирилла, так это с боярином Лукой Гордеичем, почитай, самым близким ко князю Давиду человеком. Понимал: осуждал Лука его за давнюю греховную связь с покойной Святолюбой. Иной раз хотелось подойти к боярину, потолковать по душам, но удерживал сам себя Ольгович. Гордость родовая не позволяла – негоже было князю первому начинать толковню сию. Будто виновен он в чём перед Лукой! Да мало ли что тамо когда было!

Пришли недобрые вести из Перемышля. Старый князь Володарь был предательски захвачен в полон ляхами во время лова. Был у Володаря некий боярин Петрок Власт, родом датчанин, кой ранее служил Болеславу Польскому. Что-то он там якобы с Болеславом не поделил и ушёл от него в Перемышль, да, по всему видно, уже тогда перевет измыслил. Он-то и подстроил и охоту сию, и полонение князя ляхами. Оказался Володарь в узилище в Вавельском замке[171] и за освобождение своё вынужден был выплатить немалую сумму серебра. Кроме того, роту вынужден был дать Володарь, что вместе с братом Васильком поддержит он притязания Бесена на владимирский стол.

Известия были худые. Сызнова назревала на западных рубежах Руси ратная гроза. Слышал уже Всеволод-Кирилл далёкие раскаты.

Собрал у себя в тереме братьев, бояр северских, стали они думу думать, как им теперь быть.

– Не наша то забота. Пущай Мономах и Мстислав супротив Бесена воюют, – говорил, задирая вверх шею с острым кадыком, Игорь.

Глеб вторил ему, Святослав больше молчал, искоса поглядывая на старших братьев. Бояре тоже говорили вразнобой. Врана предлагал не вмешиваться, Саман считал, что следует вообще помогать Бесену против Мономаха. Помнил торчин старую вражду своих соплеменников с нынешним владетелем Киева, потому и думал отплатить ему за прежние неудачи. Наоборот, Пётр Ильин советовал поддержать Мономаха.

–Ляхи – общие наши вороги. Всю Русь они под себя подмять мыслят. Понаставят всюду заместо церквей православных костёлы свои, в коих ксендзы ихние на латыни сюсюкать примутся. Такое бывало уже при дедах наших. Бесен же – прихвостень ляшский, даром что шурин Болеславов[172].

Всеволод-Кирилл долго молчал, раздумывая, как быть. Вспоминал он слова польского посланника Кшиштофа Прадзивецкого на свадьбе Ярополка и Елены Ясыни, а затем одетого в лохмотья угорца Алексия. После гибели в киевских застенках Глеба Всеславича утихли речи крамольные, перестали сновать иноземцы с тайными словами и грамотами, но теперь, кажется, могут прежние разговоры и вернуться. И не только разговоры.

Оборвав, наконец, долгое молчание, Всеволод-Кирилл промолвил так:

– Ежели потребуют, пошлём отряд оружный Мономаху и Мстиславу в подмогу. Но сами на Волынь не сунемся. Воистину, не наша то беда… Да и мало ли что. У нас тут пограничье… Половцы да и иные вороги сыскаться могут. Кроме того, силы ратные наши невелики. Что до князя Давида, я ему всё это скажу.

Помолчали ближники Ольговичей, покивали головами, согласились в конце концов со своим князем. Наступила на Северянщине пора ожидания новостей.