Молодая сноха боярыне Ольге, по всему видать, пришлась по душе. Поначалу скромная, стыдливо краснеющая чуть не при каждом слове, опускающая глаза долу, Юдита быстро освоилась в доме у Ивора. Весёлая, лёгкая на подъём, блистающая юной красотой, обворожила угринка всех домашних. Потянулись к ней сёстры Ивора, особенно молодшая, Евфимия. Девочка-подросток с глазами цвета неба всё испрашивала у неё советов – какое платье надеть, какую ленту заплести в косу, какие серьги лучше идут к убрусу.

Старшая её сестра, Татьяна, уже и не дева, но замужняя жёнка, после свадьбы отправилась с мужем в Северу, но едва не каждый месяц приезжала навестить мать, брата и сестру. В последний раз она, указывая Ивору на свой заметно округлившийся под платьем живот, призналась:

– Робёнка сожидаю. Верно, до родов уж и не приеду к вам.

Вместе с молодой женой Ивор выезжал в лес на ловы, а чаще просто прокатиться на лихой тройке по зимнику. Звенели бубенцы, ржали кони, свистел кнут в руках возничего. Юдита, облачённая в тёплый овчинный кожух, в шапке куньего меха, запрокидывала вверх голову, обнажая белую лебяжью шею, и громко хохотала от восторга. Завораживала её быстрая езда, дух захватывало при виде пролетающих вдоль дороги сосен и елей.

За холмами заканчивалась Переяславщина и начинались владения черниговских князей. Туда Ивор и его спутники не заезжали, лишь обегали взглядом крепости на обоих берегах Выстри да поворачивали вспять лихих скакунов.

…Весной, как только сошли талые воды и установились сухие пути, отправился Ивор с отрядом переяславской дружины в страну вятичей, продолжать начатое лонись[168] дело. Юдита не хотела расставаться, расплакалась на прощанье, он прижимал к себе хрупкое женское тело, старался успокоить, говорил ласково:

– Ты не кручинься, милая. Ворочусь я. Такова доля моя, служба.

В Чернигове встретил его Пётр Ильин с северянами.

Снова пробирались они через глухие чащи, прокладывали пути, сооружали гати через топкие болота. На сей раз дело шло легче: видно, набрались древоделы и ратники опыта, да и нападения разбойничьи прекратились. Почуяли лихие людишки, что не просто для сбора дани явились в окраинные сии земли княжьи люди, вот и остерегались от буйных наскоков, прятались, уходили дальше в лесные глубины, докуда не могли добраться оружные воины.

Позади остался Лобынцевск на берегу Поротвы, далее дорога пролегла берегом Оки до Лопасни, а оттуда круто свернула на полночь, в пределы Ростово-Суздальской земли.

В разгар лета Ивор и его спутники достигли Москова – небольшой крепостцы на холмах над узенькой речушкой такого же названия. Отсюда уже шёл широкий наезженный шлях на восток, в сторону Суздаля – главного города этой земли. Боры и чащобы тут уже были не столь глухи и непроходимы и чередовались с широкими полями, на которых колосились пшеница и рожь. Вообще, край сей, названный Залесьем, полнился людьми из южнорусских княжеств, богател, в городах появились искусные ремественники, процветала торговля. Это была Русь, но иная, не такая, как в киевских или черниговских волостях. Вместо мазанок стояли крепкие избы, отдельно стоящие хутора сменялись починками с глухими деревянными стенами в сторону улицы. Климат казался суровым, с холодными зимами и не всегда солнечным летом, но земля давала добрые урожаи, вот потому и сменяли русские люди буйную неспокойную жизнь на южном пограничье со степью, с набегами половцев и частыми междоусобиями князей, на менее тревожное бытие в суздальских и ростовских землях. Укреплялись старые и возводились новые города, распахивались пашни, окрест городов возникали обширные слободы, строились церкви.

Ивору всё это было по нраву. И природа здешняя с могучими соснами и густыми елями, с крутыми холмами и серебристыми реками, и люд, кажется, более простой и прямодушный, чем на юге, и просторы сии необозримые. Что касается деревень, то отдельно располагались селения мерянские, населённые прежними жителями этих мест, а отдельно от них – славянские, созданные как недавно, так и ранее выходцами из самых разных уголков Руси. Селились и новгородцы, и кривичи, и северяне – кого только не было. Сплачивало всех сих людей одно – единая молвь и вера православная, коя с каждым годом пускала тут всё более глубокие корни. Хотя во многих местах и дерево священное, обвешанное тряпицами, встретить можно было, и идола деревянного, коему приносили в жертвы мясо животных. Пережитки прошлого попадались тут везде, не то что под Киевом или Переяславлем.

Ивор понимал, что, проложив дорогу из Южной Руси в Залесье, отнюдь не окончили они свою работу. Теперь надо было вдоль пути сооружать укреплённые городки, чтоб было любому проезжему где укрыться и где обрёл бы он защиту от лихих разбойников. Вот и стучали вдоль дороги плотничьи топоры. Менялась жизнь на русских просторах, и приятно было осознавать молодому воеводскому сыну, что оказался он причастен к большим делам.

…Домой воротился он уже поздней осенью. Мать с Юдитой встречали его на крыльце, обе в дорогих свитках, в платах узорчатых.

– Татьяна сына родила. Дмитром нарекли, в отцову честь. Уж и окрестили малыша, покуда вы с Петром в Залесье были. Тако вот, – объявила Ивору Ольга.

Пылко расцеловал Ивор жену и мать, после чего направил стопы в горницу. Долго рассказывал о том, где был, что видел, слушал затем рассказы матери о делах на юге Руси.

– У нас тут, на Переяславщине, покуда тишина и покой. Поганые притихли, князья тоже друг с дружкой не спорят. А вот на Волыни снова Бесен воду мутит. Сговаривает ляхов помочь ему стол во Владимире воротить.

Слова Ольги вскоре подтвердил приехавший с Волыни Василий Бор.

Давно не видевший своего былого наставника, Ивор обнял и горячо расцеловал Василия. Как только уединились они в горнице, Василий Бор начал свой рассказ о волынских делах:

– Из Владимира направился я в Червень – сей город на реце Хучве располагается, и воеводою там Фома Ратиборич, брат молодший Ольбега. Ну, как в город прибыл, гляжу, все тамо в оружии да в доспехах меня встречают. Фома и говорит, мол, сведения имеет, ляхи на Червень движутся, а с ими вместях Бесен. И всего ляхов около шести тысяч ратников, тогда как у нас едва тысяча наберется. Ну, в ту же ночь обступили град ляхи, пошли на приступ, но так, словно выманить нас хотят на вылазку. Налетят, отойдут, потом заново подступят. Ну, Фома и приказал врата не открывать, в поле не выходить, а то много желающих было с ляхами на саблях схватиться. И даже со стен биться запретил, чтоб подумали ляхи, будто город и оборонить некому. А в следующую ночь по указанию его вынесли мы в предградье множество бочек с вином и медами и тамо оставили. Поутру пошли было ляхи на штурм, да заприметили вино и мёд, забрали всё сие да пиршество учинили. В следующую же ночь послал меня Фома в стан вражий, якобы сам я из града бежал. Ну, явился я к Бесену и молвил тако:

«Негодуют горожане, что не отдаёт воевода Фома Червеня, хотя оборонять сей град некому. Дак вот. Ежели ты, княже, малое время будешь град держать взаперти, а часть людей своих пошлёшь по сёлам окрестным пограбить, скот отобрать да поджечь некоторые сёла, дак сдадут тебе Червень без боя. Следом за тем и прочие города волынские тебе отдадутся».

Поверил мне на удивленье легко Бесен. Более половины воинства ляшского ушли по сёлам грабить, остальные же перепились вина и медов и даже охрану в стане своём не выставили. Ну, воротился я к Фоме во град потайным ходом, и выступили мы из града с пятью сотнями, зашли неприметно к обозу ихнему да ударили на ляхов со стороны поля. В тот же час и из града вылазка была учинена сильная. Побежал Бесен вместях с ляхами от Червеня прочь, мы же гнали их и рубили. Более тысячи ляхов побили, ещё в полон немало их попало. Унёс Ярославец ноги с Волыни, убежал раны зализывать. Ну а мы в Киев воротились. Князь Владимир щедро нас вознаградил, а Фоме гривну златую на шею повесил и тысяцким во Владимире назначил. Тако вот, Ивор.

– Выходит, славно повоевал ты, воевода, – промолвил Ивор, выслушав обстоятельное повествование старшего товарища. – А мы вот дорогу торили, путь проезжий в Залесье дальнее. До Москова добрались. Топерича дорога есть, городки надобно вдоль неё возводить. Чтоб не опасно было ни ратнику, ни купцу ездить.

– Что ж. Дело важное вельми, – закивал понимающе, поглаживая начинающую седеть бороду, Василий Бор.

Ивор перевёл разговор на другое:

– Вот как ты думаешь, Василь… Не успокоится ить Бесен, снова на Волынь придёт. Ещё больше ляхов с собою приведёт. Что же, тако и будем воевать без конца, кровь проливать…

– Иного нет, отроче. Тамо пограничье, извечная опасность у каждого угла. Да ты ж сам всё сие видал, ведаешь.

– Оно тако, – раздумчиво протянул сын Дмитра.

Почему-то снова перед глазами его возникли холмистые равнины Залесья с починками, избами, среброструйными лентами рек, сосновыми борами, слободами и шляхами. Там тише, спокойней, нет того нескончаемого свиста сабель и стрел.

Ничего не сказал он на сей раз воеводе, закончил на том беседу. Сидели они за столом, пировали, вспоминали прошлые свои совместные пути и походы.

Вскоре Василий Бор уехал в Киев.