Княгиня Христина Ингесдоттер скончалась в Белгороде 18 января 1121 года от Рождества Христова. Тело её привезли на запряжённых волами санях в стольный Киев и поместили в мраморную раку в приделе церкви Святого Феодора, выстроенной на средства её супруга.

Скорбели сыновья, дочери, муж, свёкор покойной, ибо отличалась Христина спокойным нравом и во всех делах всегда своего супруга поддерживала. В Новгороде же и вовсе считали княгиню Христину чуть ли не святой. Щедрой рукой одаривала она нищих, благоволила к священникам, помогала купцам снаряжать торговые караваны.

В храме было душно, курился фимиам, иереи читали заупокойные молитвы. В чёрных одеждах застыли у гроба родичи и приближённые княгини. Всеволод-Кирилл и его братья были тут же, скорбели, крестились. Возле них содрогалась в плаче Рогнеда, неудавшаяся жена Бесена, около неё стояли со скорбными лицами двое малых чад – сын Юрий и дочь Прибыслава. Агафья – та держалась спокойно, не предавалась отчаянию. Слёз не было, она поддерживала за руки рыдающую сестру, смотрела куда-то вдаль отсутствующим взором, вся ушедшая в себя, казавшаяся гордой, недоступной.

«Поистине, княгиня. Настоящая!» – невольно восхищался своей супругой Всеволод-Кирилл.

«Моя дочь! Головы ни пред кем не склоняет!» – с гордостью думал об Агафье князь Мстислав.

Хоть и не до того ему было сейчас, но отметил он про себя тихую скорбь любимой дочери, не выдаваемую на людях и далёкую от безутешного отчаяния.

По правую руку от Агафьи плакали, вытирая платочками слёзы, две младшие её сестры – Евпраксия и Ксения. По другую сторону гроба стояли все четверо сыновей покойной. Потрескивали свечи на аналое.

После, когда в монастырской трапезной состоялся поминальный пир, оказались Ольговичи за столом как раз напротив Мстиславовых сыновей.

Вот все они перед Всеволодом-Кириллом. Старший, тёзка его, нынешний князь новгородский, высокий, не в отца, широкий в плечах, смотрелся намного значительней и твёрже двоих младших, Святополка и Ростислава, каких-то мелких, низкорослых и худеньких. Под стать старшему брату был лишь второй сын Мстислава, Изяслав, мрачноглазый, светловолосый. Во всё время пира он молчал и хмуро глядел вниз, в свою чару.

«Как с ними дальше жить? Соузиться или враждовать? И станут ли они все держаться вместе или будут каждый за себя? – размышлял старший Ольгович. – Агафья говорила, чтобы я жил с ними в мире. Тогда они поддержат… В чём? Нет, рано, рано думать о подобном. Пока Мстислав… Но он, кажется, жив-здоров и помирать не собирается. Хотя… Только Бог ведает, каков путь ждёт каждого из нас на белом свете».

Путь княгини Христины оказался недолог. Едва сорок лет исполнилось, как прибрал её к себе Господь. Решительная и властная была особа, как и полагается жене князя и дочери короля.

Всеволод-Кирилл окинул взглядом притихших братьев своих. А эти… будут ли с ним заедино или?.. И опять прогнал он прочь подобные мысли. Не время.

Отъезжали в Чернигов на санях, миновали мост через Днепр, окунулись в прибрежные лесные дали. Хрустел под полозьями снег, ветер завывал, метель кружила лихие клубы в холодном воздухе.

Агафья, в собольей шубке и сафьяновых рукавичках, прижалась к супругу и заснула, тихо посапывая во сне. Глядя на неё, Всеволод-Кирилл чуть заметно улыбался. Былая грусть проходила, в мыслях он погружался в насущные земные дела. Думал о строящейся дороге в Залесье, об охране южных рубежей своего Северского княжества, о далёкой Тмутаракани – городе своего детства, в котором так хотелось побывать.

Кони скакали быстро, выпуская в воздух клубы пара. По правую руку растянулась змейка скованной льдом Десны. На землю спускались вечерние сумерки. Близился Моравийск, где князьям и их спутникам предстояло заночевать. На следующий день ждал Всеволода-Кирилла Чернигов с куполами соборов и золотом теремов.