Сидели в главной горнице киевского дворца втроём – Мономах, Мстислав и Всеволод-Кирилл. Служки развернули и разложили перед князьями на столе большой лист пергамента. На нём изображена была часть Русской земли от Переяславля и Киева до дальнего Залесья. Кружками помечены малые сёла и деревни, стенами и башнями крепостными обозначены города, синими линиями – реки, чёрными – наезженные пути.

– От Чернигова пойдёт путь на восход, берегом Десны, потом – вдоль Сейма до Путивля, – говорил Мономах, проводя перстом по пергаменту. – Чрез Десну переправу наладим возле Сосницы. От Путивля же поведём шлях на полночь, чрез Севск и далее, чрез земли вятичей, через Корачев, оттуда – к истокам Оки, потом сквозь Шеренский лес, выйдем к Лобынску, а тамо уже Залесье начинается, сёла богатые, городки.

– Это сколько же вёрст? – Всеволод-Кирилл задумчиво почесал затылок. – От Чернигова до Путивля без малого двести, оттуда до Севска где-то сотня, да до Корачева полторы, и до Шеренска столько же. А от вятичей, от Оки до Суздаля и того более. Не на одно лето работы будет.

– Да, сыновец, долгое и многотрудное сие дело, – согласился с двухродным племянником Мономах. – Но начинать его надобно. Чтоб без опаски могли и торговые люди, и послы ездить. И чтоб разбойники лихие из чащоб не нападали, грабёж и смертоубийство творя.

– Ратных дашь, стрый? И древоделей? – вопросил Ольгович.

– Дам, но и ты в стороне не оставайся с братьями. Тож и воинов, и плотников добрых собирай. Такожде в помощь вам выделю паренька одного, сына воеводского, Ивора. Уже с ним об том говорил. Отец его верно мне служил, мыслю, сын в отца пошёл.

– Ивор мне хорошо известен. Худого ничего о нём не скажу. Только вот братьям моим не люб этот боярчонок. Родитель наш с отцом его враждовал.

В лице Всеволода-Кирилла читалось глубокое сомнение.

– Может, не его? Кого другого дашь?

В разговор вмешался молчавший доселе Мстислав.

– Ты, Кир, старшему бы не перечил, – заметил он. – Думаю, отцу моему, князю Владимиру, виднее, кого на работы сии поставить.

Всеволод-Кирилл смолчал, хотя внутри у него всё заклокотало от негодования.

«Что я вам, подручный какой, слуга?! Князь я и такие же права, яко и вы, имею! Что уселись вы в Киеве, дак то по недоразуменью! Дед мой Святослав старше твоего, Мстиславка, был, и ранее его стольный держал!»

Сдержался, промолвил только:

– Как бы братья мои с Ивором этим не перессорились.

– Ты – старший! Что, не в силах братьев своих меньших унять?! – довольно резко ответил ему Мстислав.

– За каждым шагом их не уследишь. А впрочем, – Всеволод-Кирилл махнул десницей, – дело ваше. И серебро ваше, хоть и моё тоже, ясно дело, на строительство пойдёт. Об опасениях же своих я вам сказал. Нынче же поеду мастеров добрых собирать на Черниговщине, биричей разошлю по городам и весям. Дорога прямоезжая, воистину, всем нам нужна.

Мстислав сделал знак одному из отроков у себя за спиной. Вскоре на столе перед Ольговичем появилась цветастая шёлковая тряпица. Развернув её, Мстислав показал Всеволоду-Кириллу ярко сверкнувшие в свете хоросов золотые колты.

– Дочери моей Агафье дар. Передашь: вельми любит её отец.

В чёрных глазах Мстислава читал Всеволод-Кирилл прежние сомнения и подозрительность.

Даже недавнее рождение внука не убедило Мономахова первенца в добрых намерениях Ольговича. После он провёл северского князя в подземелье, где в каменной темнице за решёткой томился пленный Глеб Всеславич.

– Вот какова участь крамольничья. Запомни сие, Кир. И братьям своим скажи, – с едва скрываемой угрозой в голосе промолвил Мстислав.

Хмуро взирал Всеволод-Кирилл на измождённое, изрытое морщинами лицо бывшего меньского владетеля.

Ответил он Мстиславу так:

– Всеславичи – общие наши вороги. Издавна на наши земли метят.

– Оно тако. – Мстислав впервые за время их встречи изобразил на лице некое подобие улыбки.

Постояли трёхродные братья некоторое время у клети, в которой сидел Глеб. О чём думал князь Мстислав, Всеволод-Кирилл не догадывался. А меж тем мечтал первенец Мономаха подчинить своей воле, своей власти всю Полоцкую землю. Не смогли это сделать ни прадед его, ни дед, ни отец. И хотелось ему прибрать к рукам богатые земли по Западной Двине, но и понимал Мстислав: дело это многотрудное и долгое. Отца – того волновало сейчас другое. Дорога в Залесье – вот что занимало мысли старого Мономаха. Мстислав чаял иного и с сомнением посматривал на Всеволода-Кирилла. Поддержат ли он и остальные Ольговичи его начинания? Может, потолковать с Агафьей? Нет, дочь стала какой-то холодной и словно чужой ему после рождения Святослава. Тогда… придётся покуда подождать с сим. В конце концов, первый шаг на Полочанщине Мстислав сделал – захватил самого лютого супротивника, закопёрщика всех смут. Остальные Всеславичи перепугались, слали гонцов с мирными грамотами. Но так ли будет после? Может, зря отдал он Изяславль сыну и вдове Глеба? По-иному было нельзя… Сейчас нельзя. Растут свои сыны, им тоже нужны будут волости.

Гнал от себя беспокойные мысли князь Мстислав. Сперва здесь, в Киеве, надо было ему утвердиться.

…Следующим утром Всеволод-Кирилл покинул стольный град. Вроде ничего плохого с ним не створилось, но душу грызла горечь. «Доколе мне в подручных у Мономаха ходить?! – вопрошал он и сам себе отвечал: – Мономах не вечен. Не будет его, всё станет на Руси по-иному».

Старался убедить себя, успокоить мятежную душу, но, вспоминая твёрдые слова и недобрые взгляды Мстислава, сильно сомневался в верности своих надежд.