Сошли с необозримых просторов Русской равнины белые снега, зажурчали весело ручьи, с грохотом рушились на полноводных реках льдины, превращаясь в мелкое крошево, а затем тая, исчезая в бурлящих водных пространствах. Десна, Днепр, Припять, Сейм разливались широко, затапливая окрестные низины, взрываясь пенными волнами у подножия холмов, руша хрупкие мосты и делая невозможными переправы. Но Мономахов мост у Вышгорода устоял, по нему Всеволод-Кирилл с небольшим отрядом дружины переправился на Правобережье и вскоре достиг стольного Киева.

Пустив коня шагом, князь долго всматривался в свинцовые купола и золотые кресты городских соборов, невольно восхищался каменной красотой одноглавых Туровой и Михайловской божниц на Подоле, щурил глаза от сверкания златых луковиц Михайловского собора, радовался розовыми красками надвратной Троицкой церкви Печерского монастыря. И терема княжеские и боярские все расцвечены были киноварью и златом, и вся жизнь этого огромного города, соперника самого Царьграда, казалась ему иной, совсем не такой, как в Севере или в Чернигове. Как будто и помыслы людей, и дела их здесь должны были быть выше, ясней, значительней, чем в любом другом месте на Руси.

«Вот если бы мне достался киевский стол, я бы…» – вертелась в голове шальная мыслишка.

Потом, по спокойном размышлении, он, Всеволод-Кирилл, конечно же, лишь усмехнулся бы в ответ на свои мечтания, но сейчас… Солнце заливало светом город, голубел Днепр внизу, у подножия холмов, развевались стяги на башнях. Завораживали, вдохновляли на большие дела такие картины. И подумалось: да разве таким, как Бесен или Глеб Всеславич, понять эту красоту! Мелки они, сии князьки, и помыслы их ничтожны в сравнении с этим великим городом, со всей этой великой землёй. Способны они лишь гадить, жечь, рушить, а созидать… Нет! И правильно поступил он, сын Олега, когда не согласился на уговоры ляшского и угорского посланников! Не такие нужны ему соузники, не такие друзья!

В Андреевском монастыре, в палатах игумена Григория, куда и направил стопы Всеволод-Кирилл, царила благочинная тишина. Заканчивался Великий пост, скоро наступит светлый праздник Пасхи, монахи долгие часы проводили в молитвах, а некоторые и вовсе уходили в затвор, в подземные пещеры, и почти не прикасались к пище, разве что воду да краюху чёрствого хлеба с собой брали.

Игумен Григорий, всё такой же щуплый, худой, с начинающей седеть узкой бородой, совсем не изменился за четыре года после предыдущей их встречи.

Сели старые приятели на лавки друг супротив друга, повели неторопливый разговор. О многом предстояло перетолковать сим мужам, многое волновало их.

Григорий знал больше северского князя о последних событиях на Руси, благо часто бывал и у Мономаха в тереме, и у митрополита. Ровным негромким голосом он неторопливо повествовал:

– Прошлым летом у ромеев преставился император Алексей Комнин. Престол в Царьграде занял сын еговый, Иоанн. Прозвище сей Иоанн имеет – Мавр. Видно, смугл вельми, яко сарацин, потому. Мать свою и сестру Анну постриг сей Иоанн в монахини, ибо хотели енти жёнки посадить на стол мужа Анниного, Никифора Вриенния. Бают, Иоанна старались к умирающему отцу не пустить, но всё ж таки пробрался он к нему и получил от императора Алексея благословение на царство. Дак вот: сей Иоанн к нашему князю Владимиру послов направил. О мире толковали, но города по Дунаю, Доростол и иные, отдавать ромеи не хотят. Долго спорили, но в конце концов к согласию пришли. Передал новый император князю Владимиру много ценностей, и среди прочих – скипетр и яблоко державное – символы власти вышней. Вроде как ровней себе почитает отныне он князя киевского. Ну и нашей обители кое-что от ромеев перепало. Потиры златые, ризы многоценные святительские император в дар прислал. И ещё. Молодшую Мстиславову дочь за одного из царевичей ромейских сосватали.

– Это которую? – спросил, хмуря чело, Всеволод-Кирилл.

– Евпраксию. Но покуда малы оба они – и невеста, и жених, потому отложили свадьбу на два года.

Всеволод-Кирилл молча кивнул. Не нравилась ему активность Мономаха и его сыновей в отношениях с Ромейской империей. Прежний базилевс, Алексей Комнин, держал сторону покойного князя Олега. Помог ему, тогда жалкому изгнаннику, вернуть Тмутаракань, давал деньги, оженил на греческой аристократке. С Мономахом же базилевс Алексей воевал за города дунайские, и воевал успешно. Где силою одолевал, где хитростью. Но времена меняются, и нынешний владетель Царьграда, выходит, с Мономахом решил иметь мир и соуз. Это было Ольговичу не по нраву. Возводил он очи горе, вздыхал тихо, но озабоченности своей игумену старался не показывать.

Быстро перевёл он разговор на другое:

– Слыхал я, снова Глеб Меньский бузит. Нападает на волости смоленские и новгородские, людей в плен хватает.

– Тако и есть. Вот князь Владимир и послал на Меньск рать во главе со Мстиславом, тестем твоим. Зимой ещё ушли ратные в поход. И, слыхал я давеча в хоромах княжьих, взял Мстислав Меньск штурмом, а Глеба полонил и в Киев везёт.

Всеволод-Кирилл резко вскинул голову. О пленении меньского владетеля он ещё ничего не знал.

«Вот так. Допрыгался, доклевался чужого зерна петушок!»

Было и некоторое сожаление, и неприязнь ко Глебу. Надо же так себя вести! Али не понимал, что гордыня непомерная и злоба, кроме гибели, ни к чему доброму привести не могут… А вот если бы он, сын Олега, оказался на месте Глеба? Как бы он себя повёл? Но разве его нынешнее положение многим отлично от Глебова?! Но он постарался не враждовать, но соузиться с сильным сейчас киевским князем. Вот даже внучку его взял в жёны, сына родил. А Глеб? Вспомнил Всеволод-Кирилл злобный взгляд меньского владетеля тогда, в лагере Мономаха, его волчий оскал. Таких, как он, не проймёт никакой добрый совет. Родовая полоцкая гордыня, и ещё с молоком матери впитанное – мы, внуки Рогволода, дети Всеслава, вам, потомкам Ярослава Старого, супротивники, вороги. Мы – не вы! Мы – иные! И с вами нам не по пути. Пусть хоть и супруга у меня – племянница Святополка, правнучка родная Ярославова – всё одно!

Ещё раз подумал сын Олега, что верно поступил, ничего не ответив на предложение о соузе с Глебом и Бесеном.

«У меня – своя игра! Свои заботы. Соузники – да, нужны, и сейчас, и в будущем. Но не такие, как вы, волки бешеные!»

С виду холоден, расчётлив, послушен воле старших был Всеволод-Кирилл. Порой в душе всё кипело, хотелось вырвать из ножен саблю и броситься во главе дружины, согнать с черниговского золотого стола старика-дядю. Но что потом? Сидеть в осаде, покинутому всеми, а после бежать, скрываться в вятичских дебрях (ибо не удержать ему тогда ни Чернигова, ни какого иного, пусть малого, городка в Северской земле) или разделять участь того же Глеба Меньского? Нет. Терпение, выдержка, поиск обходных путей. И ожидание… Он смеет надеяться, что будет оно недолгим. Хотя всё в руце Божьей.

…Заночевал Всеволод-Кирилл в хоромах Григория, на следующий же день думал он побывать у Мономаха.

Рано поутру разбудил Всеволода-Кирилла весёлый звон колоколов. Через Золотые ворота входила в стольный город победоносная киевская дружина. Развевались на ветру стяги с Михаилом Архангелом на небесно-голубом фоне и алые с ликом Спаса. Впереди на статном белоснежном коне ехал князь Мстислав. Начищенные до блеска доспехи сверкали на солнце, остроконечный шелом с золочёным ликом Феодора Стратилата производил впечатление величия и несокрушимой силы.

Следом за князем держались воеводы и старшие дружинники. Вот старый Иванко Козарин, вот Ольбег Ратиборич, Станислав, Иван Войтишич, вот везут большую телегу, а на ней… Не сразу признал Всеволод-Кирилл в этом облачённом в рваное рубище седатом человеке со всклокоченной бородой, с пылающим неистребимой ненавистью звериным взглядом Глеба Меньского. Охраняли его пешие дружинники с копьями в руках, везли, яко льва али волка дикого, пойманного на охоте в пущах.

Не по себе стало сыну Олега. Отошёл он от окна на верхнем жиле игуменских палат, наскоро простился с Григорием, поспешил на княжеский двор к Мономаху.

…Горели хоросы и свечи в огромных подсвечниках. В горнице было душно от множества людей. Князь Владимир Мономах, сменивший чёрные одеяния на серебристую парчу, восседал в мягком кресле во главе долгого стола. Рядом с ним находились сыновья и ближние бояре. Рынды в багряных кафтанах с бердышами в руках застыли по обе стороны трона. Двое ратных с копьями втолкнули в горницу звенящиего цепями Глеба.

– Поиман еси, Всеславич! – сказал Мономах тихо, но так, что по спине Всеволода-Кирилла пробежал змейкой холодок.

– Отныне лишён ты волости своей и всажен будешь в темницу. Будешь сидеть в оковах тяжких, яко клятвопреступник, изменник слову своему и враг всей земли Русской. Ибо грабил ты, стойно тать ночной, проливал кровь невинных, в полон людей русских продавал. Не будет отныне тебе прощения, не будет к тебе жалости! – торжественно изрёк великий князь.

– Ненавижу! – прохрипел, извиваясь змеёй и тщетно пытаясь освободиться от крепких объятий стражей, Глеб. Страшен был он в злобе своей дикой, но вместе с тем и ничтожен, мал, ущербен.

Всеволод-Кирилл это хорошо понимал, глядя на размётанную бороду, красные воспалённые глаза, скривившийся от тупой ярости рот пленного крамольника.

В разговор вступил князь Мстислав:

– Отныне Меньск и прочие города княжества твоего, Глеб, переходят в волость киевского княжения. Сыны твои, Ростислав, Володарь и Всеволод, бежали в Литву и к ляхам. Одному только молодшему сыну твоему, Изяславу, вместях с матерью его, княгиней Анастасией Ярополковной, оставили мы с отцом моим во владение малый городок, Изяславль. Ибо не звери мы какие, не вороги супруге твоей.

Глеб молчал, кося по сторонам злобным взглядом.

– Уведите его! – приказал властно Мономах.

– Ненавижу! – рявкнул снова Всеславич, заскрежетав зубами от злости.

Снова зазвенело железо. Вывели пленника стражи из горницы, поволокли в тёмное подземелье.

«Живым, верно, оттуда не выйдет», – подумал Всеволод-Кирилл.

На душе было и неприятно, и грустно, и тоскливо.

…После на хорах собора Софии внезапно столкнулся Ольгович с княгиней Еленой Ясыней. Оба они некоторое время стояли, поражённые неожиданной встречей. Княгиню сопровождали две молодые боярыни, а также два гридня, смуглолицые, с роскошными усами: по всему видно, аланы. На сей раз жена Ярополка не испугалась, не вскрикнула, не метнулась в сторону. Уверенно, без страха смотрела она на Всеволода-Кирилла. Одежды боярынь переливались парчой, тогда как сама Елена облачена была в простую тёмную свиту. Голову и плечи её покрывал тёмно-синий мафорий.

Три года уже минуло со времени свадьбы их с Ярополком, а всё не получалось у ней родить ребёнка. Потому, наверное, и одета она так, и в очах сквозит некое безразличие. Хотя по-прежнему расплёскивается сия аланка красотой. Да что там, казалось сыну Олега, что стала она ещё красивей, чем раньше.

«Поди, молилась, испрашивала у Господа, дабы даровал ей сына», – решил Всеволод-Кирилл.

Он первым нарушил молчание.

– Рад видеть тебя, светлая княгиня Елена, в добром здравии, – промолвил он.

– Здравствуй и ты, – прозвучал тихий ответ.

От голоска сего захолонуло сердце Ольговича.

«Боже, боже! Есть ли на белом свете то, что можно было бы сравнить с этой красотой?! И почему, почему она не моя?!» – в очередной раз простучало в голове.

Он заговорил, сам не зная зачем:

– Был в палате у князя Владимира. Видел пленённого Глеба Всеславича. Не каялся Глеб в грехах, злобой пылал.

– Бог судья ему! – неожиданно резко и строго заметила аланка. – Что о нём говорить?!

– Воистину, – поддержал её Всеволод-Кирилл. – Не будем о нём больше. Скажу о себе. Как видишь, я совсем не страшен и не враждебен тебе и твоим близким.

– Буду с тобой откровенна, – заявила княгиня Елена. – Полагаю, ты просто умней князя Глеба. И дружба твоя с моим супругом и его братьями – это дружба на время. Хотя… мне трудно понять твои помыслы. У тебя есть стол княжеский, жена – дочь Мстислава. Наконец, у тебя есть сын, тогда как я не могу родить. В этом моя беда.

– Удел мой несравним с теми, что имеют твой муж, его старший брат и отец. Понятно, что мне хочется большего. Но враждовать с тобой я не желаю и не буду. Впрочем, далеко не всё в нашем мире зависит от нас и наших желаний. А что до чад… Всё в руце Божией! Ты только не впадай в отчаяние!

Он замолчал, прикусив губу. Немного досадно стало, что так раскрыл он перед этой красавицей свои мысли. Ведь она, по всему видно, умна и об их разговоре может сказать и Ярополку, и Мономаху. И тогда… Они станут следить за каждым его шагом. Как бы сего не хотелось…

Какое-то короткое время они стояли и смотрели друг на друга, Всеволод-Кирилл – с обожанием и лаской, Елена – с некоторым удивлением и сомнением. Затем, оглянувшись на своих спутниц, молодая княгиня промолвила:

– Мы пойдём. Свидимся.

Она пошла вниз по лестнице. Всеволод-Кирилл глянул с тоской ей вслед и поспешил в другую сторону.

Ночью она приснилась ему, сон был странным, во сне Елена почему-то была его женой и поднесла ему завёрнутого в пелены ребёнка.

«Это наша с тобой дочь. Имя ей – Звенислава. Пускай же звенит слава о её красоте по всей Руси и по иным землям», – слышит он её нежный, так хорошо знакомый голос.

Душу охватывает восхищение, сын Олега чувствует, что он счастлив, как никогда ранее, но затем он просыпается, весь в поту, и понимает с досадой, что это был всего лишь сон и что ждут его вновь привычные земные дела и заботы.

Опять спешил северский князь в покои Мономаха.