Ярославец-Бесен стоял на коленях перед Мономахом, желваки ходили у него по скулам, с трудом сдерживал он злость и досаду. За спиной князя тоже на коленях застыли ближние бояре.

– Отныне обещаю пребывать в воле твоей, стрый, княже великий, – хрипел Бесен. – И такожде княгиню Рогнеду, внуку твою, обязуюсь любить крепко и почитать, яко венчанную свою супругу.

Заметно было, с каким трудом даются волынскому владетелю слова, как уязвлена его гордость, как мерзко ему стоять перед дядей и братьями и вот так униженно молить о прощении.

Мономах, выслушав непокорного двухродного племянника, промолвил:

– Сам зришь, сыновец, что натворил. Сколь народу погубил, землю свою разорил. Но, надежду имею, искренне ты раскаиваешься и крест из рук епископа целуешь. Потому прощаю аз тебя, яко сына блудного. Но токмо то, что ты тут сейчас говорил, не забывай николи. И помни – ни ляхи, ни угры тебе не помощники. Свои у них намерения лихие. Пограбить, полон захватить.

– О том ведаю, – тем же глухим голосом отозвался Бесен.

Смотрели на унижение гордого Святополчича Володарь с сыном, Ольговичи, Давид Святославич, видели согбенные спины боярские Ивор и другие воины русские, с едва заметным презрением глядела на непутёвого супруга своего холодная Рогнеда.

После подошёл к сыну Дмитра княжич Владимирко, вопросил тихо:

– Скажи, боярин, веруешь ли ты клятвам Бесена?

– По правде говоря, нет, княжич, не верую.

– Вот и я такожде.

Владимирко пригласил сына Дмитра в свой шатёр, велел принести вина.

– По душе ты мне пришёлся, Ивор, – признался он. – Об отце твоём много доброго слышал. Думаю, и ты тоже муж честный. Редки такие люди в наш беспокойный век.

Челядин разлил по чарам вино.

– Ну, со счастливым окончанием дела нашего! – возгласил Владимирко. – У тебя как, Ивор, семья, дети?

– Да нет покудова. Токмо мать да сёстры.

– А чего тако? Мы ить с тобой, почитай, ровесники. Обоим по двадцать два года. Ну да оно, может, и к лучшему. Сам себе невесту выберешь. А вот нам, князьям, стезя уготована иная. Отцы соединяют земли, города, соузятся, для того и женят сынов своих, к вящей выгоде державной. Тако вот и мя оженили на королевне угорской, дочери Коломана. Старше меня София лет на десять, да и не сказать, чтоб красовита вельми. Одна радость у мя – дочка, Настенька. – При упоминании о дочери черты лица Владимирко смягчились, по устам его пробежала мечтательная, добрая улыбка. – Ходить давеча научил её. Беленькая такая вся, светленькая, совсем не в мать. Буду беречь крошку мою, от любой беды укрою. А потом, даст Бог, ещё чада пойдут. Ты, Ивор, ежели что… Ты помни о дружбе нашей. Давай, как дела тут, под Владимиром окончим, приезжай к нам в Перемышль. Ловы учиним, а потом, может, и невесту тебе сыщем.

Владимирко хитровато подмигнул молодому боярину.

…В те же часы, когда принимал молодой Владимирко у себя Ивора, в шатре Ольговичей Всеволод-Кирилл и Игорь вели негромкий разговор.

– Видишь, какова Рогнеда, дщерь Мстиславова! – шептал, изогнув худую шею с острым кадыком, Игорь. – Обо всех делах муженька свово отца с дедом извещает! Наушничает, переветничает! Думаешь, Агафья лучше Рогнеды? Одна кровь, одни мать с отцом! Тоже подслушивать начнёт и грамоты строчить Мстиславке али самому Мономаху!

– Какова Агафья, покуда не знаю. Одно тебе скажу, Игорёха. Я – не Бесен! И Агафья мне люба! – Отвечал брату Всеволод-Кирилл.

Игорь в сердцах всплеснул руками:

– И чего тебе, брате, с дочерью Святоши не жилось?! Девка как девка!

– Да я бы тако с нею и жил, сам ведаешь. Ушла от меня в монахини Святославна.

– Потому и ушла, что ты с боярыней Святолюбой шашни завёл!

– Святолюба! – Всеволод-Кирилл недобро скривился. – Ну, было, да быльём поросло. Не тебе меня попрекать. Что топерича прошлые грехи поминать?

– Следить за Агафьей надоть, брате. Как бы лиха сия жёнка у нас в доме не натворила, – продолжал сомневаться Игорь.

Не по нраву была ему предстоящая женитьба старшего брата.