Капризный нрав свой юная Агафья стала показывать сразу после венчания. Оказавшись в Новгороде-Северском, ходила по хоромам, недовольно скуксившись, уперев руки в бока, выговаривала Всеволоду-Кириллу:

– Не хощу тут жить! Захолустье, скука! Одни половцы да печенеги окрест рыщут! Да и народец, северяне сии, больше с лесовиками дикими схожи! Торжище малое! На нём ни товара доброго не сыскать, ни даже мелочи какой, для княгини надобной! В Чернигове жить хощу! У тебя ить тамо хоромы от отца в наследство остались. Бают, князь Олег все последние лета в Чернигове обретался, сюда же токмо тиунов посылал!

Ходила Агафья в шелках ромейских, в аксамите, в кике высокой, как подобает замужней жёнке, вся набелённая, нарумяненная, с бровями, покрытыми сурьмой. Такая всегда сумеет настоять на своём.

Махнул рукой, уступил Всеволод-Кирилл настойчивым требованиям дочери Мстислава. Вызвал к себе из Чернигова давнего сторонника Святославичей – Семёна, сына бывшего киевского тысяцкого Путяты Вышатича.

Во время волнений в Киеве после кончины Святополка четыре лета назад Путята принял сторону Давида и Олега, предлагал звать их в Киев, за что двор его был подвергнут разгрому восставшим людом. Едва унёс тогда Путята ноги в Чернигов, а вскоре после тех событий занемог и умер, оставив дочь Евпраксию и сына Семёна. Вот теперь подросшего отпрыска Путятиного и назначил Всеволод-Кирилл, помня преданность их роду покойного отца, волостелем[154] в Новгород-Северский.

– Будешь посадничать, дани собирать, суды творить от моего имени, – говорил князь, с покровительственной улыбкой наблюдая за благодарно кланявшимся ему едва не до земли молодым боярчонком. Ещё бы ему не кланяться – такая хлебная должность досталась после стольких лет забвения!

Осенью с многочисленной челядью и частью дружины перебрался старший Ольгович в черниговские хоромы, располагавшиеся в северо-восточной части городского детинца, возле самой крепостной стены. Из окон на верхнем жиле открывался вид на голубую змейку Стрижени, курганы за рекой и густеющий у окоёма лес.

Вспоминалось прошлое, отец покойный, порой слёзы наворачивались на глаза. Гнал прочь воспоминанья сии, призывал сам себя печься о настоящем, понимать неизбежное движение жизни, но не всегда это получалось.

В детинце кипела работа. Старый князь Давид Святославич, чувствуя, верно, скорое окончание своего земного пути, на месте двух маленьких церквушек к северу от собора Спаса велел возвести новый большой собор. Строили его из плинфы и кирпича, и руководили работами зиждители из Италии и Ромеи. Собор намечался одноглавый, наподобие романской базилики, с огромным куполом. Храм будет называться Глебо-Борисовским, в честь святых невинно убиенных князей Глеба и Бориса. Но если Мономах стремился распространить на Руси культ святого Бориса, принявшего свой мученический конец на берегу Альты возле Переяславля, то князь Давид, чьим вторым, родовым именем как раз было Глеб, старался на первое место поставить именно своего небесного покровителя. Потому и храм был Глебо-Борисовским, а не Борисоглебским, как во многих других русских городах.

Агафья, как только сведала о новом соборе, тотчас приказала внести от своего имени вклад в его строительство. Всеволоду-Кириллу негоже было отставать от жены, поэтому и ему пришлось изрядно раскошелиться. Впрочем, он рассчитывал на пользу от сих вложений в будущем. Замечал благосклонность церковных людей – епископа Феоктиста, иереев, дьяконов – и был тому весьма рад.

Хоромы Ольговы обведены были высоким тыном из плотно пригнанных друг к другу брёвен. Возле ворот по левую руку размещалась одноярусная просторная гридница, в которой жили младшие дружинники и где проходили пиры. Крытым переходом гридница соединялась с полукруглым княжеским теремом, сложенным из плинфы[155], трёхъярусным, с крышей в форме конуса. В тереме нижнее жило занимала челядь, на среднем размещались покои самого князя, а наверху находилась женская часть дома, бабинец, в котором распоряжалась Агафья.

С другой стороны терем вторым крытым переходом соединялся с небольшой домовой церквушкой. Отдельно посреди двора располагались конюшня, псарня, амбары, бретьяницы.

Места, конечно, тут было больше, чем в Новгороде-Северском, но всё же старший Ольгович остро ощущал, что Чернигов – город стрыя Давида, а не его собственное владение. Опять приходилось терпеть, ждать, тая в душе честолюбивые замыслы.

…Агафья, как полагал Всеволод-Кирилл, была пока что слишком мала для супружеских отношений. Однако сама княжна считала иначе. В первую же ночь по приезде в Чернигов явилась она к нему в покой, расплела волосы, скинула с себя сорочку и совершенно голая легла рядом с мужем. В свете свечи видел Всеволод-Кирилл изящные девичьи ножки, упругие округлости грудей, ощущал возле себя её саму, трепещущую, жаждущую немедленного совокупления. Возбудила его, вся сгорающая от неистового желания, после чего сотворили они грех. Агафья то смеялась, то стонала от удовольствия. Потом она раздвинула ноги и потребовала неожиданно властным голосом:

– Ещё хощу!

Только поутру утихли страсти в опочивальне. Лежал Всеволод-Кирилл, забросив руки за голову, смотрел вверх, а юная супруга тихо посапывала, положив руку ему на живот и щекоча грудь своими светлыми шелковистыми волосами.

Ольгович вспомнил вдруг князя Мстислава и его предостережение.

«Ничего, перетерпишь, враже! Сам отдал мне любимицу свою!» – сидела в голове злорадная недобрая мысль.

Ночи такие повторялись теперь часто. Однажды поутру шепнула ему четырнадцатилетняя Агафья на ухо:

– Тяжела я, Кир! Ребёнок у нас будет!

Всеволод-Кирилл приставил к молодой княгине трёх жёнок, свёрстных в повивальном деле, и свою старенькую горбатую кормилицу – мамку, гречанку Ариадну, которая, осмотрев Агафью, уверенно заявила:

– Сын у тя будет, Кир.

Всеволод-Кирилл промолчал, Агафья же весело рассмеялась в ответ, промолвив:

– Сына и хощу. Чтоб княжил здесь, в Чернигове.

– Тако и будет, – провещала гречанка.

«Дай-то Бог», – подумал Всеволод-Кирилл, с нежностью и надеждой взирая и на жену свою, и на старенькую кормилицу.