Свадебные пиры растянулись надолго. Целую седьмицу лились в сенях меды, вина, ол[142], уничтожались самые разноличные яства. Были тут и соленья, и варенья, и лосятина, и медвежатина, и лебеди в сметане, и поросята жареные, и утки, и куры – всего не перечислишь.

Всеволод-Кирилл старался есть немного, больше поглядывал по сторонам, ловил хмельные взгляды Мономаховых ближников, видел, как обычно, сильно пьяного дядю Давида Святославича, который то и дело норовил пуститься в пляс вслед за скоморохами; замечал, как всегда, строгого и спокойного Мономаха, его многочисленных сыновей, княгинь и боярынь, многие из которых, не в силах сдержаться, громко хохотали в ответ на скоморошьи шутки и проделки карликов – шутов.

Были среди гостей и послы ляшский, угорский, чешский. Эти держались скромно, в сторонке и лишь натянуто улыбались. Лихие кавказцы – ясы находились тут же, все смуглые, с большими глазами и тонкими усами. Под звон зурны кружились они в залихватском танце, сопровождая движения свои громкими выкриками.

Возле Всеволода-Кирилла разместился датский принц Кнуд Лавард, жених Ингеборг. Светлые волосы его падали на плечи, он был совсем юн и не носил бороды. А может, она у него ещё и не выросла по младости лет. Порой Всеволод-Кирилл и Кнуд Лавард обменивались короткими фразами, сопровождая их выразительными жестами, и, хотя говорил каждый на своём языке, оба отлично понимали друг друга.

Во главе самого большого стола рядом с Мономахом и Ярополком расположилась в нарядном шёлковом багрянце молодая невеста – Елена Аланская.

Всеволод-Кирилл бросал на неё взгляды исподлобья, в очередной раз отмечая небывалую красоту аланской княжны. Вот она улыбается чему-то, разговаривая с Мономахом, вот что-то тихо приказывает одному из своих слуг, а вот, отбросив смущение, хлопает в ладоши и хохочет громко в ответ на шутки, отпускаемые в меру хмельным Ольбегом Ратиборичем. А вот под крики «Горько!» впивается она жаркими алыми устами в губы Ярополка, и Всеволод-Кирилл отводит очи в сторону, скрывая досаду.

«Почему, почему ему досталась эта неземная красавица?! Чем он меня лучше?!» – сидела занозой в голове мысль.

Кажется, Елена заметила его взгляды, на лице её вмиг пропала улыбка, чело нахмурилось. Вскоре стольник поднёс Всеволоду-Кириллу чару с красным вином, поклонился, промолвил:

– Княгиня Елена угощает.

– Передай: благодарю!

Глянув в очередной раз на красавицу аланку, Ольгович кивнул ей в знак благодарности и осушил чару до дна.

Тут только заметил он невдалеке от себя за столом напротив княгиню Христину, а рядом с ней Ингеборг и Агафью. Последняя как-то искоса, словно изучающе, посматривала на будущего жениха.

Не знал Всеволод-Кирилл, что накануне на женской половине княжеских хором, в бабинце, кипели страсти.

Сперва, как узнала о будущем женихе, вела себя Агафья тихо, спокойно, а тут вдруг вспыхнула, стала кричать и жаловаться матери:

– Не пойду, не пойду за сего толстобрюхого! Стар он для мя!

Тринадцатилетняя девочка, в последнее лето заметно вымахавшая в рост, топала ногами в сафьяновых сапожках и возмущалась:

– Продаёте меня, стойно корову, стойно овцу, ворогу давнему!

Княгиня Христина пыталась урезонить непокорную дочь, говорила веско:

– Ты – не простолюдинка, дщерь ты княжеская. И супруг твой тоже должен быть рода княжого. Все так замуж выходили – и я, и моя мать, и твои сёстры. Такой наш крест.

– Да он же старше мя намного, матушка! – воскликнула в сердцах Агафья. – И я у его не первая жена буду.

– Ну, Всеволод-Кирилл хоть и старше тебя, но не седой старец и не урод, – возразила княгиня Христина. – И, поверь мне, твой дед и твой отец хорошо подумали, прежде чем дать согласие на этот брак.

– Знаю, как они думали! Умириться хотят с Ольговичами, пото и отдают меня ему!

Агафья расплакалась, упала на постель. Ручьём потекли слёзы на пуховую подушку.

Сестра, Ингеборг, принялась успокаивать:

– Ты не кручинься. Стерпится-слюбится, так говорят.

Агафья сбрасывала с плеча руку сестры и продолжала рыдать. Успокоилась она только ближе к вечеру. Верная воспитательница – мамка, молодая светлобровая новгородка Миролюба, сказала, что останется с княжной и никому не даст её в обиду.

Утихомирилась Агафья. Стояла она долго с красными от слёз глазами на коленях перед поставцом с иконами, молилась и обещала, что будет доброй женой своему супругу. И ещё – она твёрдо решила, что в любом деле всегда будет отныне держать сторону Всеволода-Кирилла и его ближников.

– Продали меня, что ж, полýчите топерича! – зло шептала юная девочка-подросток в темноту.

…Когда сидели за столом в пиршественной зале, присмотрелась Агафья получше к своему жениху. А что – профиль орлиный, глаза большие, чуть навыкате, нос костистый с греческой горбинкой, брови, как стрелки, тонкие – не так уж и плох Всеволод-Кирилл. Не то что Кнуд Лавард – заморыш какой-то! Худой, долговязый датчанин с соломенными волосами вызывал у Агафьи презрительную усмешку.

«Пугало огородное!» – так про себя прозвала она жениха сестры.

…После очередного дня празднования незаметно подошёл к Всеволоду-Кириллу в переходе польский посол, пан Кшиштоф Правдзивецкий.

– Спешу сообщить тебе, князь, что старый враг твоего отца Мономах не случайно вызвал из Новгорода своего старшего сына и посадил его на княжеский стол в Белгороде. Он хочет завещать князю Мстиславу великий стол в обход Ярослава Волынского и вас, внуков князя Святослава.

– Об этом я догадался, – также шёпотом ответил Всеволод-Кирилл. – Но покуда никак не могу этому помешать. У князя Мономаха в руках слишком много земель. И слишком много людей.

– Но если мы объединим наши силы – мой король Болеслав, Ярослав Волынский, меньский князь Глеб, ты с братьями…

Всеволод-Кирилл не дал ляху договорить. Приложив палец к устам и опасливо оглядываясь по сторонам, он чуть слышно вымолвил:

– Не теперь. Благодарю твоего короля за готовность помочь и за предупреждение.

Лях метнулся в темноту перехода, исчез, словно его и не было. Казалось, не человек то был, а сатана-соблазнитель.

Всеволод-Кирилл, сам до конца не понимая почему, набожно перекрестился.