Переяславский детинец – могучий, как былинный богатырь, со стенами кирпичной кладки, мощными городнями и башнями, – производил впечатление несокрушимой, тяжкой силы.

Всеволод-Кирилл и его братья, как только впереди показалась эта Мономахова твердыня, стали беспокойно озираться по сторонам. Вот вроде не впервой зреть им эту крепость, эти стены, возведённые без малого тридцать лет назад стараниями покойного Переяславского епископа Ефрема, но всякий раз охватывало их чувство некоей горечи, перемешанной с опаской и страхом даже. Казалось, ни за что на свете не одолеть ни им, ни кому иному сей громады, малы они и ничтожны в сравнении с величием города на Трубеже, и, словно в насмешку над ними, Гореславичами, вознёсся он над землёй и давит… давит на них всей своей тяжестью.

Звенели уздечки, снег хрустел под копытами статных боевых коней. Нет, не на рать спешили северские князья и их дружинники – ехали они на свадьбу переяславского князя Ярополка.

«Почему мы будто боимся чего? – думал, хмуря чело и озирая окрестности Переяславля, Всеволод-Кирилл. – Почему считаем Мономаха и его сыновей ворогами? Вот ведь я скоро собираюсь взять в жёны Агафью Мстиславну. И что, друзья, выходит, нам Мономаховы сыны? Это же на время, а потом…Что потом?»

Он внезапно резко натянул поводья своего вороного аргамака[137]. Вслед за старшим братом придержали скакунов и Игорь с Глебом.

– Чего такое, брате? – вопросил Игорь с заметным волнением в голосе.

– Да ничего, ничего, Игорёха! – Всеволод-Кирилл натянуто улыбнулся. – Так, мыслями далеко унёсся.

– Мы уж порешили, задумал ты чего, – прохрипел, недобро скривив уста, Глеб.

– Поторопим коней, – предложил Всеволод-Кирилл. – Ждут нас.

Понеслись скакуны вскачь берегом Трубежа к Епископским воротам Переяславского детинца. Закружила лихая зимняя вьюга, заметались в воздухе снежные клубы.

…Переяславль был городом пограничным. Не раз возле стен его вспыхивали сражения, приходилось жителям отражать нападения свирепых степняков. Печенеги, торки, половцы – все они зарились на богатый город. Тогорта, Боняк, Бельдюз, Урусоба, иные ханы половецкие мечтали прорваться, силой ли, обманом ли, внутрь переяславской твердыни, да только не умели степняки вести долгие осады, стихией их был яростный и короткий, как удар кинжала, набег. Потому горели окрестные сёла, пригородные слободы, угонялись в полон под свист нагаек смерды, ремественники, свободные люди, но сама крепость оставалась неприступной. Два десятка лет назад обрёл под этими стенами свой конец старый Тогорта, или Тугоркан, как звали его на Руси, – один из самых свирепых половецких предводителей.

Но вот теперь времена изменились, канули в Лету лихие набеги степной конницы. Наступила пора мирная, пора свадеб и весёлых пиров.

Изукрашенные по бокам киноварью сани неслись по городским улицам, вокруг всё шумело, кружилось в разноцветье красочных одежд.

Свадьбу князя Ярополка праздновал весь город. Всеволод-Кирилл оглядывался по сторонам, отмечал богатые собольи и куньи шубы знатных боярынь, парчовые кафтаны и высокие шапки их мужей, платы изузоренные купчих и жён городских ремественников. Весело звенели гусли, играли дудки и сопели, прыгали и пели песни скоморохи в шутовских колпаках. Всюду раздавался громкий смех, на площадях теснились толпы народа.

Ольговичи и сопровождавшие их северские бояре и старшие дружинники въехали в Епископские ворота детинца. По левую руку от них вознёсся к небесам огромный пятинефный собор Святого Архистратига Михаила, сложенный из розовой плинфы – главный храм Переяславля. Отроки Ярополковы поспешили к гостям, помогли князьям сойти с коней, провели ко входу в собор. Среди прочих заметил Всеволод-Кирилл давнего знакомца, Ивора. Выпростав из долгого рукава дорожного вотола ладонь десницы, унизанной золотым перстнем, он жестом подозвал сына воеводы Дмитра к себе.

– Здорово, отроче! – промолвил он, как обычно, хитровато щурясь.

– Здравствуй и ты, княже! – коротко ответил Ивор, чуть наклонив голову.

– После обедни проведёшь меня ко князю Ярополку! – велел ему Всеволод-Кирилл.

Шедший за ним следом Глеб Ольгович, как увидел Ивора, едва не заскрипел зубами от злости.

– Опять ты, ворог! – прошипел он, захлебываясь от гнева.

Как и старший брат, он задрал долгий рукав вотола, обнажив ладонь, стиснул кулак и погрозил отроку:

– Доберусь до тя когда ни то!

– Охолонь! – ожёг его жарким шёпотом Всеволод-Кирилл.

Не время было сейчас для вражды, да и, честно говоря, ничего недоброго к сыну старого отцового супротивника Всеволод-Кирилл не испытывал.

После молитвы братьев сопроводили в так называемую княжескую часть детинца. На втором жиле обширных княжеских хором предоставили Ольговичам довольно-таки просторные покои. Бояр и старших дружинников северских разместили кого в гриднице, а кого в близлежащих боярских теремах.

Как и уговаривались, Ивор провёл Всеволода-Кирилла к Ярополку.

В палате, украшенной на стенах двумя майоликовыми щитами, рогами лося и скрещёнными секирами, размещался длинный стол с лавками по бокам. В углу в изразцовой муравленой печи потрескивали дрова.

Рядом с Ярополком, поднявшимся ему навстречу, Всеволод-Кирилл заметил невысокого кряжистого мужа с тёмными с проседью волосами и такого же цвета аккуратно подстриженной бородкой. Не сразу, но узнал Ольгович старшего Мономахова сына, князя Мстислава. Давно, более десяти лет, не виделись друг с другом троюродные братья. Облачён Мстислав был в чёрный кафтан дорогого лунского[138] сукна. Ворот, рукава и подол кафтана украшала замысловатая узорчатая вышивка оранжевыми нитями.

– Здрав будь, князь! – сухо отозвался бывший новгородский владетель на приветствие Всеволода-Кирилла.

В палате воцарилось неловкое молчание. Впрочем, Мстислав вскоре довольно резко оборвал его, промолвив:

– Стало быть, дочь мою Агафью в жёны получить хощешь, сын Ольгов?

– Хощу. К общей нашей выгоде, – поспешил ответить ему Всеволод-Кирилл. – Слава Христу, окончилась вражда наша, в мире которое лето промеж собой живём. Вот этот мир и мыслю я закрепить.

– Девочка совсем дщерь моя! – оборвал льющуюся мёдом речь троюродника Мстислав.

Искорки недовольства промелькнули в его чёрных глазах.

– Кабы не отцова воля, не видать тебе, Кир, Агафьи, яко ушей своих! – твёрдо изрёк Мстислав. – Но отцу перечить я не стану. Коли порешил он, то тако тому и быть. Мир в самом деле крепить надобно.

Провёл Мстислав дланью по густым усам и продолжил, исподлобья оглядывая севшего на край лавки Ольговича:

– Знай, Кир. Агафья моя, хоть и мала, да не робкого десятка девица. Бойкая, смелая, прыткая. Когда пожар в Новом городе случился, первая с ведром тушить бросилась. Едва вытащил её из полымени. Ещё знай: любимая она у меня дочь. И в обиду её я не дам.

– И я тоже, – пробормотал, супясь, Всеволод-Кирилл. – Люба мне Агафья твоя.

– Люба?! – По устам Мстислава пробежала недобрая усмешка. – Да ты её видал дитятей малой! Какая тамо любовь быть могла?!

Всеволод-Кирилл прикусил от досады губу. Не хотел он этого разговора. Ведь всем же понятно, что и для чего делается.

– Видел не так давно, – ответил он Мстиславу. – Когда приезжала в Киев княгиня твоя Христина с нею и княжной Ингеборг вместях.

– Тому два лета уже будет. Вот что, – заключил Мстислав, хлопнув себя по коленке. – Обрученью вашему ныне в Переяславле быть, но… Чтоб не смел ты до свадьбы…

– Да ты что, брат! Рази ж я посмею?! Мне ведь тоже и чада здоровые надобны. Подожду… Только если она сама…

– Что сама?! – грозно уставился на Ольговича Мстислав.

– Ну, сам ведь говоришь, бойкая она, прыткая…

Мстислав тяжело поднялся с лавки и поднёс к лицу Всеволода-Кирилла пудовый кулак.

– Получишь у меня, коли лихое измыслишь! Повторяю тебе: любимая сия у меня дочь!

– Да полно тебе гневать, Мстиславе! Слишком дорожу я соузом с отцом твоим, чтоб так…

Всеволод-Кирилл не договорил. Он снова кусал уста и опускал голову.

В разговор вмешался молчавший доселе Ярополк:

– Мы ить не для того тут все собрались. Оженюсь я, братья! Вельми по нраву мне Елена Ясыня! Красотой она так и плещет! Будто царевна сказочная!

– Это ты верно молвил, – поддержал переяславского князя Всеволод-Кирилл.

Слова его вызвали новое недовольство Мстислава.

– Нечего тебе на красоту чужой невесты глядеть! – отрезал он. – Княжна Елена – не боярыня какая блудная и не девка дворовая! Слыхал, охотник ты до баб гулевых! Дак ежели возьмёшь в жёны Агафью, позабудь о них!

– То неверно! Обманули тебя лихие люди, Мстиславе! – вспыхнул Всеволод-Кирилл. – Если что и было у меня, то в прошлом, далеко за спиною осталось.

– В прошлом? – В словах Мстислава слышалось сомнение. – Ну что ж. Поверю тебе. Ступай покуда.

Оказавшись за дверями палаты, Всеволод-Кирилл аж скривился от злости.

«Что он о себе возомнил?! Говорит со мной, яко с подручным каким, с боярином служивым! Ничего, ничего! Получите вы у меня!»

Всеволод-Кирилл сплюнул от обиды и в сопровождении Ярополкова гридня через освещённый факелами на стенах длинный переход воротился в выделенные им с братьями покои.

Едва переступил старший Ольгович порог каморы, как Игорь с Глебом засыпали его вопросами:

– О чём баили?

– И Мстислав тамо был?

– О женитьбе твоей грядущей, верно, молвь была?

Всеволод-Кирилл отвечал коротко, односложно, не вдаваясь в подробности. Тогда братья стали говорить о другом.

– Вот Ярополк в жёны Ясыню берёт, – начал Глеб. – Полагаю, без Мономаховой подсказки тут не обошлось.

– С чего ты это взял? – Всеволод-Кирилл передёрнул плечами. – Я с Ярополком на Дон ходил, я знаю: влюбился наш трёхродник по уши. Мономах тут вроде как и ни при чём.

– Как же! – зло осклабился Глеб. – То он тебе наплёл всякое, про любовь. Думаю, заранее обо всём уговорено у них было. Лукав Мономах, отца нашего покойного не раз и не два обманывал.

– Обманывал, было такое, – согласился Всеволод-Кирилл. – Да токмо нас с тобою ему не обмануть. Ведаем потому как, что от него ждать.

– С ясами отец наш дружен был, – вступил в разговор Игорь. – Помогали ясские князья ему многажды. Ратников давали в подмогу, укрывали в час беды. Вот топерича Мономах с Ярополком и хотят сей женитьбой ясов от нас оторвать, на свою сторону их переманить, своими соузниками их сделать.

– Может, ты и прав, Игорёха, – Всеволод-Кирилл задумчиво почесал затылок. – Только что я с этим поделать могу? Что, отобрать Ясыню у Ярополка?! Умчаться с нею в Северу?! То – война, сеча, а нам с Мономахом не совладать… Сейчас не совладать. И потом, женитьба сия не означает вовсе, что все ясы донские ворогами нам станут. У каждого из их князьков – своя выгода, свои намерения.

В разговор братьев встряла находившаяся здесь же Арсланбика. Сидела она на обитой бархатом скамье, сама такожде облачённая в платье из драгоценного аксамита. Колты[139] золотые поблёскивали возле висков, прикреплённые к высокому головному убору; на перстах сверкали кольца с каменьями; запястья охватывали браслеты из серебра.

Что ж, княгиню свою Игорь старался одевать, да и сама она владела немалыми волостями на Черниговщине.

– Всё вы спорите между собой. Всё о делах державных толкуете. А не помните, что на свадьбу приехали мы, не на снем княжой. Веселиться хочу, смеяться, плясать, а вы! – Наморщив свой узкий маленький лоб, укоризненно глянула она на троицу братьев. – Токмо и слышу: лукавства, обман, рати!

– Ты права, дорогая сестрица! – согласился со снохой Всеволод-Кирилл. – Воистину, ничего мы тут, у Ярополка в гостях сидючи, не порешим… Покуда не порешим, – добавил он, хитровато подмигнув младшим братьям.

Игорь с Глебом ответить ничего не успели. Шум послышался за высокими дверями покоя, лязгнуло железо.

– Пустите меня! – раздался громкий, с половецким акцентом голос.

Один из переяславских гридней, стороживших каморы Ольговичей, просунул голову в дверь.

– Половчин некий! Баит, ваш мечник служивый! Рвётся к тебе, княже! – обратился он уже к одному Всеволоду-Кириллу.

– Покличь! – в голос приказали Игорь и Глеб.

В покой вбежал взъерошенный Итларевич. С кожуха его падали комья снега.

– Каназы! – воскликнул он. – Там… – Он указал за окно. – Он – мой враг! Ольбег! Он убил моего отца! Предательски! Лукаво! Обманом! Я убью его!

– Успокойся! – резко оборвал половчина Всеволод-Кирилл. – Сядь, выпей мёду!

Князь подозвал челядина, велел наполнить мёдом чару и поднести её аж дрожащему от злости Итларевичу.

– Он!.. Он рассмеялся мне в лицо, каназ! – не утихал половчин. – Он издевался надо мной! Я это не прощу, каназ!

– Успокойся! Охолонь! – повторил Всеволод-Кирилл. – Ты отомстишь. Но после, не сейчас.

– Я вызову убийцу моего отца на поединок! И убью, как шелудивую собаку! Как шакала!

– Перестань! – теперь уже вмешался в разговор Игорь. – Не порти нам всем праздник. Мой брат сказал, стало быть, ты сможешь отомстить за своего отца. Но позже.

Итларевич дико вращал налитыми ненавистью глазами. Но мёд мало-помалу унял ярость половчина. Сидел он на скамье за столом, дышал тяжко, скрежетал зубами, молчал.

– Вот что! – обратился к нему Всеволод-Кирилл. – Поезжай-ка ты в Рыльск. Возьми с собой десять моих гридней. На твой выбор. Последи там за тиунами, за огнищанином. Чую, воруют. Люд простой обирают до нитки. Бересты с жалобами нам приходить стали. Потому дам тебе грамоту, и поезжай.

– Добре, – тихо промолвил Итларевич, отойдя, наконец, от гнева. – Ты прав, каназ. Нечего мне делать в логове врага! Но я отомщу! Клянусь, я убью сына Ратибора!

Он резко вскочил со скамьи и, громыхая сапогами с боднями, скрылся в дверях покоя.

– Какой он противный! – скуксив миниатюрное личико, воскликнула Арсланбика. – Злой, мерзкий! Чуть не испортил нам праздник!

– Его можно понять, – раздумчиво изрёк Всеволод-Кирилл. – Ольбег Ратиборич убил его отца. Предательски, во время переговоров о мире. Мономах и покойный князь Святополк добивались тогда от нашего родителя, чтобы он выдал им Итларевича. Наверное, хотели расправиться с ним. Отец не отдал. Поступил по совести, не запятнал чести княжеской. Итларевич воспитывался в Севере вместе с нами. Ханский сын, как-никак. Вырос, поступил в дружину. Сперва служил отроком, стольником, потом получил несколько сёл во владение, стал боярином.

– Вот и пора бы ему о прошлом забыть, – капризно скривив губку, промолвила Арсланбика. – Неплохо ить устроился. Прощать тож уметь надобно. Хоть оно и нелегко.

Игорь согласился с мнением супруги, тогда как Глеб возразил ей, отрезав:

– Такое не прощается!

Всеволод-Кирилл промолчал, лишь кивнув Глебу в знак согласия.

Снизу донёсся громкий торжественный возглас бирича[140]:

– Великий князь киевский Владимир Всеволодович Мономах!

Заскрипели полозья саней и возков, заржали кони. Все трое Ольговичей, наскоро облачившись в тёплые вотолы, поспешили на крыльцо хором.

…Князь Владимир Мономах въехал в ворота верхом на буланом широкогрудом скакуне, украшенном серебряной обрудью[141]. Алое корзно колыхалось за плечами, подбитый мехом кафтан тёмно-синего цвета сверкал узорочьем, на парчовом верху шапки с широкой собольей опушкой розовели вышитые кресты.

Легко, как в молодости, спрыгнул Мономах наземь, отстранив длани готового услужливо подхватить его челядина. Оглядевшись по сторонам, заметил великий князь киевский среди множества встречающих его князей, бояр, слуг всех троих Ольговичей.

Посыпались приветствия, слова похвалы. Мономах поднялся на крыльцо и, проходя мимо Всеволода-Кирилла, сказал:

– Я, сыновец, слово своё держу. Опосля Ярополковой свадьбы будет твоя. Привезут внучку мою в Чернигов.

Приложив длань к сердцу, отвесил ему Всеволод-Кирилл лёгкий поклон. Игорь и Глеб последовали примеру старшего брата.

В тот день северский владетель долго стоял в палате у слюдяного окна, собираясь с мыслями.

Пока всё шло, как он задумал. Одно только не выходило из головы – красивая невеста Ярополка.

«Такую бы иметь!» – стучало в голове.