Морские волны плескали у ног, разбивались о прибрежные камни, белые брызги летели в стороны. Шумел прибой, в ушах свистел ветер. По всему видно, надвигалась буря, какие в летнее время в этих местах бывают часто.

Ивор с сомнением и досадой вглядывался в даль. Пора было ему возвращаться, уезжать из душного и пыльного Константинополя, но никак не выходило у сына Дмитра и его спутников покинуть ромейскую столицу. То ладьи требовали починки, то ссыльные полоцкие князьки, Василий и Брячислав, напились и учинили драку в портовой корчме, то вот теперь шторм. Надоело Ивору торчать без дела, с тоской думал он о родных своих, вспоминал дом в Дебрянске, имение, Добрану, дочь, мать. Как далеко он сейчас от них!

…Сперва всё шло быстро. Добрался боярин до Тмутаракани, обнял бросившуюся к нему в объятия Евфимию, тепло поприветствовал Андроника Педиадита. Сестра с гордостью показывала ему двоих трёхлетних мальчиков-близнецов, Дмитрия и Фому. Ещё один ребёнок – грудная девочка, получившая имя Татьяна в честь тётки, была завёрнута в пелены. Евфимия сама кормила дочь грудью, не прибегая к услугам кормилиц.

По всему видно было, что Андроник в Тмутаракани обустроился крепко. Имел он две хеландии[211], возили они товары в Херсонес, Сурож и далее в Олешье в устье Днепра, торговали в основном рыбой, фруктами и восточными тканями. Хотел грек и дальше развивать торговлю, сухим путём доставлять на Русь соль, а в Константинополь на корабле – горшки с нефтью, весьма надобной для изготовления страшного оружия – знаменитого греческого огня.

В Тмутаракани выстроил Андроник большой кирпичный дом, где и жила теперь его разрастающаяся семья.

Ивор рад был, что всё у сестры и её супруга складывалось хорошо, но гостить и предаваться отдыху было ему некогда. Спустя седьмицу плыли они уже вместе с Андроником по Эвксинскому Понту.

Василия Аксуха, статного безбородого евнуха, носившего в прошлом высокий придворный чин препозита, то есть управляющего дворцовыми покоями, Андроник с Ивором отыскали довольно легко. Жил этот вельможа в роскошном особняке невдалеке от Палатия – старого дворца ромейских императоров. Нынешний базилевс, Иоанн Комнин, как и ранее его отец, предпочитал селиться во Влахернах, в северо-западной части города, чтобы быть подальше от придворных интриг и козней.

Долго, вчитываясь в каждую строчку грамоты Всеволода-Кирилла, обдумывал Аксух княжеское предложение. По крутому лбу его бежали, как морские волны, морщины, в прищуренных чёрных глазах угадывался ум, но скользили опаска и осторожность.

– Этих двоих архонтов я, конечно, помогу вам отыскать, – заявил он после довольно продолжительного молчания. – Но я не могу знать, как отнесётся к этому базилевс. И, кроме того, сами архонты неплохо устроились на нашей службе и могут не согласиться вернуться на вашу Русь. Ведь там у вас так часто происходят перемены.

В словах опытного царедворца читалось глубокое сомнение.

Что мог, то Василий Аксух сделал. Сперва направил Ивора вместе с одним из своих слуг, тоже евнухом, в одно из предместий Константинополя на восточном берегу Босфора. Плыли туда на ладье, и здорово качало их на волнах залива.

В Хризополе – городе-спутнике ромейской столицы – отыскали они дом с черепичной крышей, небольшой, но довольно крепкий и уютный внутри, как отметил Ивор, едва попав туда.

Довольно молодой ещё человек, тонкостанный, невысокого роста, со светло-русой бородкой, повстречал их в покое с развешенным на стенах оружием. Это был, как понял Ивор, князь Брячислав, бывший супруг почившей княжны Ксении.

За стенкой раздавались женские голоса.

Выслушал Брячислав предложения Всеволода-Кирилла, заметно было, что загорелся мыслью о возвращении на родину.

В Хризополе бывший владетель нёс службу на городских стенах, возглавлял отряд наёмников – латинян и русов, жил вроде неплохо, но, конечно, будучи из княжеского рода, мечтал о большем. Какой бы то ни было княжеский стол в одном из городов на Полочанщине весьма привлекал безземельного князя. К тому же после смерти Ксении Брячислав обзавёлся семьёй, женился на одной немке, баронской дочке, и капризная расточительная молодая супруга всё жаловалась ему на безденежье.

– Великий киевский князь Всеволод Ольгович обещает вам защиту от любых недругов. Хочет иметь в вас верных соузников и друзей. Одно требует: чтоб почитали вы его, яко отца, – говорил Ивор, и Брячислав, переглядываясь со своей женой, белокурой рослой и полной девицей в самом соку, благосклонно кивал головой.

Второго князя, Василия, Аксух помог Ивору отыскать в военном лагере на берегу Евфрата. Осаждал он Насибину, воевал под Мосулом. Как только услыхал о посольстве, галопом примчался в Константинополь, весь какой-то быстрый, говорящий скороговоркой, заплетающимся от нетерпения голосом. Совсем не походил Василий на двухродного брата – был смугл, черняв и ростом превосходил Брячислава на целую голову. Этот семьёй обзавестись не сумел, всё ходил в походы. Ивору рассказывали, что в битвах с арабами сумел проявить он себя как смелый и удачливый ратник…

Вроде складывались дела у Ивора хорошо, князья охотно согласились ехать на Русь. Понимали они, что другого случая воротить прежние свои владения им не представится.

Позже, уже зимой, был приём у базилевса, возвратившегося из очередного похода на Восток, были грамоты со златыми печатями, высокопарные фразы о единой вере Ромеи и Руси, о дружбе и согласии. Иоанн Комнин был воином, как рассказывали Ивору, отличался он честностью и справедливостью, в отличие от коварных и жестоких императоров прежних лет и веков. Впрочем, у базилевса были свои державные помыслы, и далёкий Ольгович занимал его лишь отчасти.

После доброжелательного приёма стал Ивор готовиться в обратный путь, но тут наступили вначале холода, потом у Андроника нашлись в Константинополе дела, заставившие его задержаться, и так прожили они в ромейской столице, в предместье святого Маманта, до лета.

А теперь вот шторм, и снова приходилось ждать, с тоской вглядываясь в даль, на полночь, и думать: а как тамо нынче, на Руси? Мир или рати? И как там близкие люди его, Ивора? Как Добрана? Как маленький сын? Как дочь, которую собирался сватать один из дебрянских боярчат?

…Наконец пронеслись, прошумели шторма, успокоилось синее море. Отплыла русская ладья от берегов изрядно надоевшего Ивору города Константина. Сперва всё в столице империи ромеев было ему в диковинку: глядел на статуи почивших императоров, на известные ему из библейских сюжетов вещи, такие как секира Ноя, пелены Христовы, палица Моисеева. Потом всё это порядком надоело, равно как и жизнь вокруг, в этом кишащем, подобном муравейнику, огромном городе, в этом Новом Риме, как гордо именовали его кичливые жители. Роскошь и богатство тут сочетались со страшной нищетой, красочные одеяния знати – с лохмотьями бедноты, весёлая жизнь при дворе – с голодом в подворотнях. Ещё был здесь целый район – Галата, сплошь населённый пришлыми иноземцами – венецианцами и генуэзцами. Постепенно вытесняли они ромеев с рынков, занимали лучшие места на торгу, и императорская власть благоволила им. Чуял сердцем Ивор – что-то не так творится у ромеев. Словно был этот народ каким-то старым, что ли, уступчивым, слабым, и во всех делах своих стал полагаться на иноземцев. Куда ни глянь, куда ни плюнь – всюду незнакомая молвь, иноземные, чуждые ромеям одежды, даже в охране базилевса и то сплошь рыцари из западных стран.

Когда отправились они по морю из Константинополя, так словно и дышать стало легче. Поделился Ивор наблюдениями своими с Андроником Педиадитом, и тот, нахмурив чело, кивнул согласно, отметив:

– В Херсонесе, в Суроже, в Каффе то же самое творится. Да и в нашей Таматархе фрязины многие места торговые к рукам прибрали. И нас, греков, и армян теснят.

– Ты, ежели что, на Русь возвращайся, друже, – предложил ему Ивор. – Уж как-нибудь да проживём. Может, минет лихолетье, мир настанет.

– Может, – со вздохом ответил ему Андроник. – Но я, сам видишь, обустроился пока что тут. От добра добра не ищут, как у вас на Руси говорят. Но… Неведомо грядущее наше.

…С Андроником Ивор простился в Олешье. Отсюда пути их расходились. Грек поплыл на своей хеландии в Тмутаракань, посольская же ладья повернула вверх по Днепру. Впереди были пороги Днепровские, а за ними, наконец, родная Русская земля, которую он, Ивор не видел целый долгий год.