Молодую жену Брячислава в пути непрестанно укачивало и рвало. Вся бледная, исхудавшая, долгие часы отлёживалась она в ладейной избе и почти ничего не ела. Только когда сошли они на берег перед порогами, полегчало баронской дочери, повеселела немка, почувствовав под ногами твёрдую землю, а не дощатый настил палубы.

Ладью провели через пороги, частью преретаскивали её посуху, волоком. Вскоре достигли путники города Воиня в устье впадающей в Днепр Сулы. Здесь учинили привал, Ивор дал сопровождающим его людям пару дней отдыха. Скорый гонец ускакал в Киев.

Не захотели Василий с Брячиславом оставаться за городскимии стенами. Расставили слуги полоцких князей-изгнанников возле крепости походные вежи. Вечером разожгли костры. Опасаясь нападений диких половцев, снарядил Ивор вокруг лагеря сторожу.

– Ежели что, сразу в город, за стены! – говорил он князьям.

В ответ Василий Рогволодович с кривой усмешкой вытащил из ножен свой огромный длинный меч и самоуверенно заявил:

– Пущай токмо сунутся! Сведают остроту моего меча и силушку мою богатырскую!

Слава Христу, нападений половцев удалось избежать. Зато оба князя, излиха вкусив вина, учинили посреди ночи безобразную драку.

– Ты, стало быть, Васька, на Друцк нацелился?! – кричал, брызгая на бороду слюной, Брячислав. – А мне, мне что?! Изяславль жалкий? Дак и в том, бают, Глебова вдова распоряжается!

– Дак ты тогда, яко заяц трусливый, бегал от Мстислава, Брячко! Какой ты князь! Так, князёк! Окромя деревни малой, ничего не заслуживаешь!

Сцепились между собой внуки Всеславовы, словно подростки, словно тати какие, не могущие грабленое добро разделить.

Испуганно завизжала жена Брячислава, закрестилась по-латынски, кладя крест слева направо.

Ивор и два черниговских дружинника с трудом растащили буянов. Под глазом у Василия Рогволодовича сиял здоровенный синяк. Брячислав, морщась, тёр ушибленную правую руку. Жена его, стуча зубами от страха, вся сжавшаяся, укрылась в дальнем углу вежи.

– Довольно! – прикрикнул на обоих князьков Ивор. – Каждый из вас волость получит! Но ходить будете под рукой у великого князя киевского!

Послушно уселись оба Всеславовых внука у костра, присмирели, молчали, лишь бросали друг на друга недобрые взгляды исподлобья.

«Ей-богу, яко дети! Какие из ентих князья владетельные! Так, мелкота! – размышлял Ивор. – А может, Всеволод-Кирилл прав? Такие тамо, в полоцких землях, и надобны. Чтоб дрались меж собою, но власть и первенство великого князя признавали? Да, верно, прав Ольгович. Но ежели иначе глянуть? Такие, без ума да с придурью, Бог весть как повести себя могут. Ненадёжны суть глупые князьки енти. Прав, выходит, покойный князь Мстислав был? Не ведаю. Одно разумею: и Мстислав, и ныне Всеволод-Кирилл допрежь всего о своей выгоде думают. Мстислав хотел подчинить себе Полоцк силой, вырвать сих князьков, яко сорняки, из земли и своих сынов на их место посадить. Всеволод-Кирилл, наоборот, хочет их использовать, яко подручных своих».

…Путь они продолжили на ладье, дружинники черниговские весело работали вёслами, быстро двигалась ладья супротив днепровского течения.

Пристали путники на короткий отдых к правому берегу Днепра невдалеке от Витичевского брода. Увидел Ивор, как приближается к вымолам небольшой пеший оружный отряд. Впереди, во главе его держится некий кряжистый муж с седой бородой. Приглядевшись, узнал сын Дмитра воеводу Василия Бора.

Встретились старые друзья, присели в ладье на лавку. Поведал Ивор о поездке своей в Константинополь, воевода выслушал его, нахмурился, промолвил:

– Зря князь Кир такое содеял. Сии князьки промеж собой передерутся, и выгоды в том никоей не будет. Опять рати, усобицы княжеские.

– Может, и зря. Тож сомненья имею, воевода. Поглядел на их – не владетели, склочники какие-то.

– Вот то ж.

– А ты как тут, Василий? – вопросил Ивор. – Думал, ты в своей волости, под Смоленском.

– Меня вдовая княгиня Ярополкова, Елена, вызвала. Кир ей с сыном во владение Новоград-Святополч дал. И я вот теперь тут службу несу, малого Василька Ярополчича делам воинским и княжеским обучаю.

С Василием Бором провели они несколько часов. Зашли в прибрежную корчму, уединились в отдельном покое, вспоминали прошлое, то, что связывало их обоих друг с другом долгие годы – поездки, походы, дела явные и тайные. Когда расставались, понимали оба, что прощаются, может статься, навсегда, что разные у них пути на этом свете.

Грустно было на душе у Ивора, но разумел он: такова жизнь, и так, наверное, даже и лучше для них обоих.

…В Дебрянск сын Дмитра добрался он уже поздней осенью. Расплакавшаяся от радости Добрана повисла у него на шее, затем он расцеловал и подхватил на руки годовалого сына, прижал к груди повзрослевшую, державшуюся нарочито строго дочь Ольгу.

«Невеста уже. Скоро свою семью заведёт, своих чад», – думал о ней Ивор.

Начиналась для него новая жизнь, в кругу своей семьи и своих малых забот. Будет она лучше или хуже прежней – как знать? Не дано людям проведать своё будущее. Одно понимал сорокачетырёхлетний боярин – старался он всегда поступать честно и идти по жизни прямой и светлой дорогой. А что дальше, что ещё предстоит ему – Бог весть. О таком старался он не думать, просто окунулся он, как в воду речную с головой, в ворох новых своих забот.

Той же зимой выдал Ивор свою дочь Ольгу замуж за дебрянского боярина Рагуила.