В покои вдовой княгини Елены Всеволод-Кирилл направил стопы на следующий же день после занятия великого стола. Перед тем побывал он в церкви Святого Андрея, возле гроба почившего Ярополка, поставил свечу, помолился. Вспомнил прошлые совместные походы на полочан и половцев, ночи у костра, советы в княжеских палатах. Былую вражду старался не вспоминать, думалось с грустью, сколь же короток век человеческий на земле. Ведь они с Ярополком почти ровесники, всего на год с небольшим старше его был этот сын Мономаха. И вот нет его уже на белом свете. Недалёк, верно, и его, Всеволода-Кирилла, смертный час. И что оставит он после себя? Хотелось, чтоб оставил сильную державу и чтоб сынов своих устроил по-доброму. О сынах следовало подумать после.

…Княгиня Елена Аланская, в чёрном траурном платье, с красными от давешних слёз глазами, похудевшая, осунувшаяся от горя, стояла перед ним, гордо вскинув голову.

Сказала сухо, твёрдым голосом:

– Почто явился, коршун чёрный?

– Здрава будь, княгиня Елена! Не мог аз мимо пройти, не повидав тебя, – глухо промолвил сын Олега. – Скорблю с тобой вместе. Много у меня в жизни с твоим почившим супругом связано.

– Рать на Супое вспомнил?! Али как брат твой меня вязал с половцами вместях?! – Елена зло усмехнулась. – Повторю вопрос свой: почто явился?!

– Поглядеть на тебя. Красотой твоей полюбоваться. Вот уедешь или в монастырь уйдёшь, и не увижу тебя более. Скучать буду.

– Господи! Опять старая песня! – Елена топнула ногой в чёрном выступке. – Я ить не погляжу, что ты князь великий. Велю выставить тебя из моих покоев! Вот кликну гридней!

– Таких, как тот, который брата моего Глеба убил?! – Лицо Всеволода-Кирилла исказила внезапная злость.

Елена вскрикнула и отшатнулась от него.

Старший Ольгович сдержался, как умел всегда делать, и продолжил спокойно:

– Судить тебя за то злодеяние не буду. Знаю: по заслугам получил брат мой Глеб. Рассказал мне он и о челядинке твоей, и о воеводе Василии. Помню также, как Глеб в полон тебя захватил. Неправедно содеял. Хоть и жалко мне брата своего. Мог бы исправить сотворённое по злобе. Скажу так: Бог тебе судья, княгиня.

Князь заметил в глазах женщины испуг.

«Боится, что выплывет тайна рождения её сына. И не получит он стола княжеского, а она сама опозорена будет, – подумалось ему. – Но нет, не сделаю я так».

– Ты… ведал… Но то – неправда!

– Пусть. Зла ни тебе, ни чаду твоему никакого не содею, не бойся. Наоборот, стол княжеский ему дать хочу.

Елена изумлённо уставилась на него, сморщила чело, словно соображая и стараясь уразуметь, что за хитрость очередную приготовил старший Ольгович.

Всеволод-Кирилл продолжил:

– Городок есть на Днепре, называют его Новгород-Святополч. Поставлен покойным дядькой моим двухродным, Святополком Изяславичем, для переселенцев с Роси. По-иному именуют этот городок Михайловом. Михаил ибо – крестильное имя Святополка. Вот туда и посажу я сына твоего малого. С ним вместе, думаю, и ты поедешь. И от Киева недалеко, и в то же время своя волость у твоего Василька будет. Пока я жив, никто у него её не отберёт. А там он и вырастет, и сам за себя постоять сумеет.

– Подумать должна я, князь… Не верю тебе… Лукавство скрытое в словах твоих слышу, а какое – покуда не разобралась. Вот как пойму, тогда и ответ дам.

– Да какое опять лукавство? Что ты всё меня кознодеем каким-то почитаешь?! – Всеволод-Кирилл всплеснул руками. – Ну, лукав аз, да, но с тобою честен всегда был и буду. Говорил ведь: люба ты мне!

Он прикусил губу, отвернулся, глянул в окно. Во дворе дети играли в снежки, может, в последний уже раз в нынешний год. Скоро деревянные кораблики начнут пускать по талым ручьям. И среди них – вон он, кажется, Василько, стоит немного в сторонке, смотрит на других. Восьмое лето малышу, многое уже понимает.

Елена подошла, встала рядом.

Сказала тихо, заметив, что с умилением неким смотрит Всеволод-Кирилл на детей:

– Если не обманываешь меня, то спасибо тебе, Кир. Позаботился о моём сыне.

– О тебе тоже моя забота. Не уходи из мира. Слишком красивая ты, чтоб монахиней становиться.

Елена впервые за время их беседы улыбнулась ему по-доброму.

– Не собираюсь покуда. Сын вырастет, тогда поглядим.

Некоторое время они стояли молча.

Наконец Елена прервала воцарившееся в палате безмолвие:

– Как там моя крестница? Ты семью свою перевезёшь в Киев?

– Звенислава жива-здорова. А в Киев, да, переберутся. Тем паче для Агафьи тут всё своё, родное. Отец, дед её здесь княжили.

Снова молчали они, глядя друг на друга.

«Горе горючее не попортило красоты твоей, голубица! Боже, сколь красна!» – смотрел и не мог насмотреться и налюбоваться этой женщиной старший Ольгович.

На какие-то короткие мгновнения стало вдруг казаться ему, что все его достижения, прошлые и нынешние, вся его борьба за возвышение своё и своего рода – всё это дела мелкие и незначительные. А вот эта красота, эта женщина кавказская, её благополучие, её судьба светлая, пусть не с ним, князем, – вот что главное, ради этого только и стоит совершать подвиги и безумства. Впрочем, он, князь Всеволод-Кирилл, – он другой, он очарован, восхищён, но на отчаянные поступки не способен. И он это знал. И знала это также стоящая сейчас перед ним женщина.

Он простился с Еленой, уже уходя посоветовав:

– Воеводе Василию напиши, пусть бы вместе с вами в Михайлов ехал. Сыну твоему наставник добрый надобен.

Вдовая княгиня согласно кивнула ему головой и через силу снова улыбнулась.

Улыбку эту будет князь Всеволод-Кирилл помнить до конца своих земных дней.