Очередной вершник с вестью из стольного примчался в Чернигов спустя всего несколько часов после гонца от Григория. Земно кланяясь, передал он Всеволоду-Кириллу харатейный свиток.

Уже то, как подобострастно кланялся посланник князю, ударяя лбом о пол, говорило о многом. Развернув же свиток, уразумел старший Ольгович, что в Киеве его ждут.

Писал бывший тысяцкий Давид Ярунович. Приглашал он от имени ряда видных бояр Всеволода-Кирилла на киевский златой стол. Выходит, не зря вёл с ним Ольгович беседы во время недавного плена. Всё понял, обо всём догадался хитрый боярин.

Давид Ярунович сообщал, что на место Ярополка заступил младший брат его Вячеслав, но не хотят ни набольшие мужи, ни простой люд видеть его на великом столе. Вельми слаб, недалёк, труслив сей Мономахов отпрыск и во всём послушен будет молодшему своему братцу, Юрию Суздальскому. Юрия же киевские бояре боятся – приведёт своих суздальцев, посадит их на хлебные места, а многие приближённые Ярополка попадут тогда в опалу.

Уразумел Всеволод-Кирилл, что заботился Давид Ярунович прежде всего о себе. Вот и предпочитал видеть на киевском княжении его, старшего сына Олега, нежели опасного, непредсказуемого и воинственного владетеля Суздаля.

Собрал Всеволод-Кирилл в Чернигове на совет братьев родных и двухродных. Прочитал вслух послание боярина, сказал так:

– Если сяду в Киеве, то тебе, Владимир, – обратился он к старшему Давидовичу, – вместе с братом Изяславом дам Чернигов. За тобой, Святослав, оставлю Курск со всей волостью посемской, ещё города выделю в придачу. Тебе же, Игорь, постараюсь добыть Переяславль. За собой оставлю Новгород-Северский и землю вятичей.

Давидовичи были довольны, Святослав промолчал, Игорь же процедил сквозь зубы:

– Переяславль ещё отнять у Андрея надобно!

– Даст Бог, отнимем. А покуда со мною в Киеве будешь, – объявил ему Всеволод-Кирилл. – Нынче же с малой дружиной выступим на Киевщину. Через мост Мономахов переправимся, займём Вышгород. Оттуда Вячеславу грамоту пошлём, выезжал бы из Киева.

Братья и бояре черниговские с предложением этим охотно согласились.

Не мешкая, выступили оружные отряды, ведомые Владимиром Давидовичем, Святославом Ольговичем и самим Всеволодом-Кириллом, на Правобережье Днепра.

…Заканчивался февраль, мела позёмка, зима никак не хотела отступать, хотя в воздухе уже веяло весной. Днями становилось тепло, пригревало яркое солнышко. На душе у старшего Ольговича тоже теплело, понимал он, что спустя долгие и трудные годы, кажется, достигает он того, о чём мечтал и к чему стремился, медленно, шаг за шагом.

Заняли князья Вышгород, пошли в собор, помолились у мощей святых Бориса и Глеба. Просили, чтоб святые страстотерпцы даровали им удачу в грядущих делах, мирных и ратных.

Поскакали в разные концы Руси скорые гонцы. Сына Петра Ильина Павла направил Всеволод-Кирилл с особо важным поручением на Волынь, к Изяславу Мстиславичу. В длинном послании содержалось обещание, что после смерти Ольговича великий стол достанется ему, Изяславу, в обход Юрия и прочих сыновей Мономаха. Старался Всеволод-Кирилл склонить сильного, пользующегося поддержкой в среде столичного боярства Мстиславича на свою сторону.

Другой гонец помчался в Киев. Велел Всеволод-Кирилл передать Вячеславу, чтобы тот покинул стольный и отправлялся в прежний свой удел, в Туров.

Вячеслав ответил отказом, и тогда ратники Владимира и Святослава подступили к Копырёву концу – северо-западному району Киева. Запылали подожжённые дома окологородья, чёрные клубы дыма взвивались ввысь в холодном воздухе.

Стояли на Копырёвом конце Всеволод-Кирилл, его братья и малая дружина несколько дней. Ожидали они, что испугается Вячеслав и сдаст город без боя. Как потом оказалось, расчёт Всеволода-Кирилла был верным.

Прибыл в стан черниговского воинства возок митрополита Михаила. Как и в недавней войне против Ярополка и Юрия, иерархи церкви выступили миротворцами. В свите митрополита среди прочих заметил Всеволод-Кирилл епископа Григория, незаметно для других кивнул ему, уловив на устах старого приятеля едва проступившую улыбку.

Дело, кажется, улаживалось. Готов был Вячеслав уйти из Киева, о чём и велел передать через митрополита. Прискакал с Волыни довольный Павел с посланием Изяслава. Мстиславич признавал Всеволода-Кирилла великим киевским князем.

Теперь, понимая, что руки у него окончательно развязаны, стал старший Ольгович готовиться к въезду в стольный.

…Случилось это в день 4 марта 1139 года от Рождества Христова. Торжественно, в алом кафтане с золотым узорочьем, в корзне ярко-голубого цвета с серебряной фибулой у плеча, в шапке горлатной, пустив шагом статного вороного коня, пересёк Всеволод-Кирилл створы Золотых ворот.

Слуги княжеские выкатили для простонародья на улицы бочки с мёдом и вином, вокруг княжеского двора расставили столы, угощали всех желающих.

В воздух летели шапки, были среди людей такие, которые выкрикивали новому князю славу. Но понимал прекрасно Всеволод-Кирилл, что то были купленные Яруновичем и прочими боярами холопы и что киевский люд в большинстве своём не был на его стороне. Помнили смерды, ремественники, торговцы, как науськивал он половцев на города Киевской земли, как рубили его ратники их братьев, отцов и сыновей на берегах Супоя, как расстреливали из луков толпу на берегу Лыбеди. Вот и хотел теперь Всеволод-Кирилл задобрить простой городской люд, потому и лились рекой меды и вина, бросались в толпу пенязи, расставлялись столы на княжеском подворье, телеги с олом и брашном[210] разъезжали по всем концам Киева.

В соборе Софии митрополит торжественно провозгласил Всеволода-Кирилла киевским князем. Ольгович лобызал крест, давал клятву, что будет блюсти права людей, что судить и рядить станет по «Правде», что не допустит лихоимства власть имущих.

Пел хор, курился фимиам, творились молитвы. Всё было хорошо, значительно, пышно.

Сегодня Всеволод-Кирилл был на вершине могущества и власти. Понимал, конечно, что власть вышняя – это новые заботы, новая головная боль, понимал также, что удержаться здесь, в Киеве, будет стоить ему немалых трудов. Где-то в глубинах души он разумел даже и Вячеслава – не хотел тот взваливать себе на плечи тяжёлые державные заботы.

Впрочем, мысли невесёлые отметал прочь, к ним вернётся он после. Сегодня был его день, его триумф, его большая победа.

Князь улыбался, одаривал гривнами золотыми киевских бояр и своих ближних людей, бросал монеты в толпу на выходе из собора, слышал довольный людской гуд.

Солнце вешнее согревало его своими лучами, становилось от этого тепло, радостно, думалось, что сумеет он достичь ещё многого в бренной этой жизни. Впереди ждали Всеволода-Кирилла трудные годы киевского княжения.