Князь Всеволод-Кирилл сидел в палате мрачный, тихий, никого не хотел он слышать, никого принимать. Рушились далекоидущие планы, приходилось думать ему теперь не о вышней власти на Руси, не о златом столе деда и прадеда, а о том, как бы уцелеть, усидеть здесь, в Чернигове, не потерять того, чего достиг нелёгким и долгим путём.

И началом всех бед, всех несчастий последнего времени был Новгород, его крамольные людишки, которых Ярополк и его братья сумели перетянуть на свою сторону. Кое-как удалось договориться с Мономашичами, заключить очередной хрупкий мир. Святослав, освобождённый из заключения, явился пред взором старшего брата исхудавший, с потухшим взором, разочарованный и в то же время озлобленный. Получалось, всего полтора года просидел он на новгородском столе.

– Ничего, они за мои страдания получат! – негромким сиплым голосом говорил младший Ольгович, стискивая в ожесточении кулаки.

Вслед за ним приехала в Чернигов его молодая жена, Мария, дочь боярина Петрилы. Ещё в Новгороде в заключении разрешилась она от бремени сыном. Ребёнка нарекли Олегом в честь деда.

Всеволод-Кирилл вроде и рад был тому, что умножался их княжеский род Ольговичей, но и думал, как бы сей Олег не стал в будущем соперником его детям. Тем паче мамаша у него вон какая! Смотрел Всеволод-Кирилл на эту белокожую светловолосую и светлоглазую жёнку с широким, немного скуластым лицом, никакой красоты и очарования в ней не находил, одно замечал и понимал: непростая сия баба, крепко окрутила она Святослава. Станет единокровный брат, а потом и сын его, как подрастёт, скакать под её новгородскую дудку, и тогда неведомо, что сотворить они могут.

Сперва новогородка решительно потребовала от Всеволода-Кирилла:

– Какую волость, какой город намерен ты, князь, выделить брату своему?

– Подумать надобно. Чтоб и Давидовичей не обидеть, и Игоря с Глебом, – отвечал ей старший Ольгович.

Мария проявила настойчивость:

– И всё же, князь. Я должна ведать. Не дело, коли останется Святослав без удела доброго. Много он для тебя старался…

– Сказал: подумаю, решу, – отмахивался от неё Всеволод-Кирилл, но Мария приставала к нему снова и снова.

Всеволод-Кирилл счёл нужным собрать совет с ближними боярами, позвал также Игоря и обоих Давидовичей. Но сделать ничего не успел.

Примчался внезапно в Чернигов скорый гонец из Курска.

Падая с ног от усталости, он сообщил:

– Княже Всеволод! Брат твой Глеб погиб на ловах!

– Как это случилось?! – Всеволод-Кирилл аж пошатнулся от горестного известия.

Гонец, отпив из поданного челядином ковша малинового кваса, вытер усы и молвил со скорбью:

– Поскакал князь за зайцем с копьём наперевес, тут из-за дерева стрела вылетела. Прямо в сердце ударила. Гридни в чащу метнулись, нагнали убивца. Ну, тот отбиваться стал, а когда уразумел, что не уйти ему, сам себя кинжалом угостил. Тут же с коня упал и скончался.

– Кто же то был?! Разузнали, выяснили?!

– По виду вроде как касог али яс. Кто таков, не ведаем.

– О Господи! – Черниговский владетель набожно перекрестился.

«Неужели она?! Сведала о челядинке, или Глебка сболтнул-таки. Вот и порешила. Концы в воду, как говорят».

Вместе с братьями Всеволод-Кирилл не мешкая выехал в Курск.

…Глеба Ольговича похоронили в местном соборе Успения Богородицы. Попы читали молитвы, курился ладан, Святослав тихо плакал на плече у старшего брата, Игорь стоял мрачный и злой, на душе же Всеволода-Кирилла царило смятение.

С одной стороны, погиб брат, которого знал он с самых малых лет, но с другой – столько зла сотворил Глеб, столько неприятностей доставил ему в последнее время, что испытывал старший Ольгович даже некоторое облегчение.

После показали ему труп убийцы. Узнал Всеволод-Кирилл одного из аланских гридней княгини Елены.

«Кажись, он самый. Вечно возле неё крутился. Выходит, княгининых рук дело. Да, непростая жёнка. Как же мне быть, что делать? Она и меня может… Не верит ведь».

Вспыхнула, полыхнула, обожгла сердце внезапно ненависть.

«Отомстить ей надобно! И немедля! Что, не сыщу человека, чтоб прикончить её, ведьму гадкую?! Обворожила красотой своей колдовской и Ярополка, и меня, и воеводу Василья Бора! Вот как дела здесь, в Курске, закончу, этим займусь», – решил Всеволод-Кирилл.

Святославу и его настырной жене он объявил:

– Даю тебе, брате, Курск и посемские грады. Сядешь на место покойного Глеба.

После подвели ко Всеволоду-Кириллу молодого парня в боярском кафтане с узорочьем по вороту. В чертах его угадывалось некое сходство с Глебом. Парень сильно стеснялся и мял в руках шапку с меховой опушкой.

– Се – Ростислав, сынок князя Глеба, – объяснил Всеволоду-Кириллу старший Глебов дружинник.

Рядом с пареньком находилась полная пышногрудая жёнка лет сорока. Понял старший Ольгович, что это вдовица, полюбовница Глебова. Держал её покойный брат в одном из сёл на Черниговщине и ни ему, ни Игорю никогда не показывал.

– Ты, выходит, сыновец мой. Ну что же. Оставлять тебя без удела негоже. Поедешь на княжение в Ропск, – объявил Всеволод-Кирилл.

Игорь и Святослав согласно закивали. Ропск был городком небольшим, и решением своим Всеволод-Кирилл братьев ни в чём не ущемлял.

Обратно в Чернигов ехал старший Ольгович в крытом возке. Стоял ноябрь, снег кружился в холодном воздухе, последний палый лист гнил на сырой земле.

Горестно, тяжко было у князя на душе.

Немного приободрился он, когда очутился дома, в родном тереме, где все были свои. К тому же Агафья в первый же вечер по его возвращении тихо шепнула на ухо:

– Тяжела я, княже. Робёнок у нас будет.

…Наступила зима с её метелями и студёными ветрами. В такое время Всеволод-Кирилл редко покидал свои хоромы, больше времени старался проводить с детьми и супругой. Да и жизнь в Южной Руси как будто замерла, утихли недавние страсти.

В феврале примчался в Чернигов скорый гонец от епископа Григория.

В Киеве неожиданно умер князь Ярополк.