Пленённых на Супое киевских бояр Всеволод-Кирилл не стал сажать в темницы. Расселил их под крепкой охраной в боярских теремах, кормил со своего стола, стараясь показать всем своим видом, что не враг он им лютый, не злодей, не половец лихой. Старого же Станислава Тукиевича и тысяцкого Давида Яруновича содержал в своих хоромах. Через некоторое время решил владетель Чернигова потолковать с каждым из них в отдельности.

Бывший переяславский тысяцкий Станислав, седобородый худощавый старец с испещрённым глубокими морщинами лицом, не хотел слушать князя, постоянно перебивал его, упрямо тянул своё:

– Вороги вы, Ольговичи! Прихвостни половецкие! Отец ваш коромольник был, и вы таковы! Гореславичи!

Всеволод-Кирилл возражал старому сподвижнику Мономаха:

– А сколько раз я на поганых вместе с покойным князем Владимиром ходил! И на берегах Дона бился, и после, с Ярополком совокупившись, Балин и Сугров штурмом брал! Несправедливы слова твои, боярин! Уважаю седины твои и шрамы от старых ран, за землю Русскую пролитых, но и ты меня пойми. До какой степени должны мы были самоуправство Ярополка с Юрием терпеть! Просили немного – только то, что ещё за родителем нашим в Любече на снеме утвердили. Посемье и Курск. А что твой Ярополк в ответ начал?! Волости наши жечь, яко разбойник. И такие, как ты, его в том лиходействе поддержали! Вот и получили по зубам как следует! Так и того мало. Сидишь тут, злобствуешь. Мономаха вспоминаешь? Да только Мономах наш род уважал и не губил, как Ярополк и Юрий.

Молчал Станислав Тукиевич, лишь хрипел зло в ответ на Всеволодовы речи. Затем наконец вымолвил:

– Всё одно ворог ты, князь. И помыслы твои лихие. О людях же русских ты не думаешь нисколь, раз поганых на них напускаешь. Помысли, сколько душ невинных погублено по твоей вине!

– Гибель людей, говоришь?! – Глаза Всеволода-Кирилла сверкнули недобрым огоньком. – Вот о том своего Ярополка вопроси, боярин! Он ибо всему виной.

Не желая больше слушать старика, старший Ольгович объявил ему свою волю:

– Выкуп сын твой за тебя внесёт. К нему уже послано. Поедешь домой, отпущу тебя, но о том, что я тебе сказывал здесь, подумай крепко. И с сыном своим непременно об этом потолкуй.

…С Давидом Яруновичем разговор получился совсем иным. Полный розовощёкий киевский тысяцкий сперва хорохорился, цедил сквозь зубы:

– Дай мне меч, всех ваших иссеку вдругорядь! Не повезло мне просто тамо, на Супое!

Всеволод-Кирилл быстро охладил пыл Яруновича, заметив:

– А я ведь могу тебя казнить приказать! Голову тебе отрубить велю, прилюдно, на площади, за погибель людей из окрестных сёл. Видоков злодеяний твоих пруд пруди! Или в порубе сгною! Могу и так сделать! Но могу и отпустить за выкуп. Выбор у тебя, тысяцкий, небогатый. Это ты понимать должен.

Давид Ярунович громко сопел, лицо его окрасил багрянец – то ли от страха, то ли от злобы.

Между тем Всеволод-Кирилл продолжил тянуть своё:

– Вот жили мы мирно, черниговцы и кияне, добрых три десятка лет. Торговали, свадьбы играли, вместе на поганых в степь хаживали, вместе набеги их лихие отбивали у своих рубежей, вместе непокорных полоцких князей к земле пригибали. Почему же теперь воюем?.. Молчишь. А я тебе скажу: из-за неразумия вашего князя Ярополка. Сперва рассорился он с племянниками своими, потом с новгородцами, и с нами говорить не желал, хотя мы многого у него и не просили. Ну вот и подумай. Ты же неглупый человек, боярин Давид. Такой ли князь, как Ярополк, Киеву нужен? Сам подумай и с другими боярами в Киеве помозгуй. Я же тебе никакого лиха творить не собираюсь. Выкуп от твоих родичей получил, отпускаю тебя. Но о чём тут я тебе говорил, помни. Киевский стол – не игрушка и не вотчина Мономашичей. О том также помни.

Смотрел старший Ольгович в плутоватые, немного раскосые глаза киевского тысяцкого и видел, что слова его ложатся на благодатную почву.

«Это тебе не Тукиевич. Всё уразумел. И намёки мои прозрачные уловил, думаю», – хитровато улыбнулся сын Олега тысяцкому, давая понять, что настроен к нему благосклонно.

На том разговор их окончился. В скором времени воротилось большинство пленных бояр в свои киевские волости. Восстанавливалась в Южной Руси мирная жизнь.

В то же время на севере Руси, в Новгороде Великом, закипели страсти.

…Быстро промелькнула бурная весна с талыми водами и зеленью садов, лето пришло на Русскую землю. Жаркий июль наступил, цвели липы, сохли на степных просторах высокие травы. Реки несли, как обычно, свои воды, бурлили на перекатах.

В самый зной замирал Чернигов, стихало торжище, и вот в жаркий такой час въехали в Водные ворота города всадники на добрых конях с дорогой обрудью, в богатых одеяниях из шёлка и лёгкого сукна. То было новгородское посольство.

Впереди всех держался молодой человек в синей шёлковой мятелии с серебряной фибулой у плеча, наброшенной поверх украшенного узорочьем розового кафтана. На войлочной шапке его красовались жемчужины, на руках сверкали перстни и браслеты.

Достигли вершники княжеских хором. При виде Всеволода-Кирилла склонили они головы, но не пали ниц, не расстелились в раболепных поклонах. Видно было, что знали они себе цену.

– Послы мы, прибыли к тебе, княже, из Великого Новгорода, – объявил молодой человек. – Аз есмь Прокопий, сын молодший покойного посадника Мирослава Гюрятича.

Появились в руках у новгородцев грамоты на дорогом пергаменте с печатями, свёрнутые в свитки. Передали их княжеским приближённым боярам, после чего Прокопий объявил:

– Послало нас к тебе, княже, вече новогородское. Постановило оно просить нам князя из твоих рук.

Собрались в палате дворца виднейшие черниговские бояре. Семён Путятич торжественным голосом прочёл содержимое грамот.

Всеволод-Кирилл слушал молча, немало радуясь в душе, но не подавая вида, сколь он доволен.

Если в Новгороде будет занимать стол его брат, то, почитай, едва не половина Руси окажется в его власти. И тогда… останется сделать всего один шаг…

Отбросил, в который уже раз, старший Ольгович подобные мысли. Понимал он, что Новгород – это как дикий необъезженный конь, от которого невесть что можно было ожидать.

Сегодня новгородская верхушка была вельми недовольна своим князем Всеволодом-Гавриилом Мстиславичем. Во-первых, несколько лет назад тот бросил Новгород и пытался занять княжеский стол в Переяславле. Ничего из этой затеи не вышло, и Всеволод-Гавриил вынужден был вернуться обратно в новгородские земли. Затем поссорился он со своим дядей Юрием, втянул Новгород в войну с Суздалем, но во время сечи на Ждановой горе, закончившейся разгромом новгородцев ростово-суздальской ратью, одним из первых бежал с поля битвы. В бою полегли многие новгородские бояре, и среди них посадник Иванко Павлович и Петрила Микульчич, бывший посадником ранее. Новым посадником избран был Мирослав, отец Прокопия, но в конце января он умер, после чего место его занял брат убитого Петрилы и сторонник Всеволода-Гавриила Костянтин Микульчич. Но большинство бояр и житьих было против княжения в их городе старшего Мстиславича, подняли они бунт, Костянтина изгнали, а Всеволода-Гавриила с семьёй держали в городище под стражей. Кликнули бояре вече и постановили слать послов в Чернигов.

Принял Всеволод-Кирилл посланцев Новгорода хорошо, сказал, что подумает, кого из братьев отправит им в князья. Пока же остались Прокопий и его спутники у него в гостях. Спустя несколько дней скорый Всеволодов гонец ускакал в Курск.

…Святослав не замедлил явиться на зов старшего брата. Сидел перед Всеволодом-Кириллом весь разгорячённый, потный, едва слезший с запаленного скакуна, слушал с нетерпением братние слова.

–Пора тебе, братец, большой стол получать. Умом вроде ты не обижен, воля тоже у тебя есть,– говорил Всеволод-Кирилл.– Ныне послы ко мне явились из самого Новгорода. Хотят князя получить из моих рук. На тебя выбор мой пал. Давидовичам хватит Северы, Игорь здесь мне понадобится, Глеб же злонравен и мстителен, не уживётся он с вольнолюбивыми новгородцами. Иное дело ты – спокойный, рассудительный. Добре мать, Селуковна, тебя воспитала. Потому собирайся, поедешь в Новгород. Советником ближним дам тебе боярина Павла, сына Петра Ильина. Этот муж уже в Новгороде бывал, знает хорошо тамошнюю госпóду[209].

Святослав, немного смущённый неожиданным предложением старшего брата, едва заметно улыбался.

– Вот пару дней отдохни с дороги да поезжай вместе с послами. Старший среди послов Прокопий, сын покойного Мирослава Гюрятича. Вот он, а также брат его Якун – первые наши доброхоты. И не только они. Много бояр, житьих, простых людей также за нас стоят. Но супротивники наши в Новом городе тоже есть, и немало их. Сложно вельми во всех тамошних хитросплетеньях разобраться тебе будет. Имею надежду, боярин Павел тебе поможет. Так вот, брате. Большой стол – оно и честь, и слава, но и труднота немалая.

Всеволод-Кирилл с любовью смотрел на младшего брата. Понимал, что бросает его, доселе тихого и неприметного князька, в горнило страстей, но иного не видел. Сына своего жалел, не хотел покуда отпускать далеко от себя, брат же подходил на место новгородского князя как нельзя лучше.

Тридцать лет исполнилось Святославу, но всё никак не женится он. Мать уговаривала, предлагала невест из боярских родов, из половецких ханских семей, но отмахивался младший Ольгович от её предложений, одно молвил:

– Не любы они мне!

Так и жил бобылём возле старших братьев, с радостью уехал в Курск, теперь готовился отправляться в Новгород.

«Может, там остепенится, сыщет кого в теремах боярских. Вон как покойный Мстислав свою Любаву», – невзначай подумалось Всеволоду-Кириллу.

Отбросил прочь эту несвоевременную мысль, вызвал Павла, затем собрал боярский совет, на который пригласил также и Прокопия с новгородцами, и огласил своё решение:

– Даю вам, мужи новгородские, во князья младшего брата своего Святослава.

На том и ударили по рукам.

…Провожали в дальний путь Святослава всем семейством. Долго стояли на забороле крепостной стены все вместе: Всеволод-Кирилл, Игорь, Агафья с Арсланбикой, вдова Давида Святославича Федосья, сын Всеволода-Кирилла юный Святослав с младшей сестрёнкой, мать младшего Ольговича, старенькая Селуковна, недавно принявшая постриг в одном из черниговских монастырей.

– Господь да сохранит тебя, сынок! – шептала она прерывающимся от плача голосом, и радуясь, и тревожась за сына одновременно.

– Удачи тебе, брат! – пожелал на прощание Святославу Всеволод-Кирилл.

Проводив брата, глянул он на собравшихся на забороле родичей.

Агафья была в праздничном ярком летнике, также блистала яркими одеждами Арсланбика. Княгиня Федосья, в чёрном вдовьем повойнике на голове, держалась строго и лишь понимающе кивала, слушая Селуковну и успокаивая её, обняв за плечи.

Подошёл ко Всеволоду-Кириллу сын:

– Отче, а мне тоже ить стол княжой надобен. Когда же ты мне его дашь?

– Потерпи немного, Святославе. Скоро, – промолвил Всеволод-Кирилл, проведя ладонью по тёмным волосам первенца.

Посылать сына в пограничный Курск, в окрестностях которого то и дело рыщут охочие до чужого добра половецкие орды, ему совсем не хотелось. После недолгих раздумий вызвал старший Ольгович из Стародуба Глеба.