На занятиях этих всех их гоняли целый день, отрабатывая с ними разные диверсантские навыки. Отпускали «группу дедов», как их прозвали, ближе к вечеру. Схватывали новые умения они быстро, но возраст все же оказывал влияние на скорость выработки рефлексов.

Уставшие, возвращались они в большую общую комнату, уставленную вдоль стен проволочными койками, застеленными бело-синими американскими моряцкими пледами, полученными по ленд-лизу. Комнату топили железной печкой, в которую подкладывали березовые бруски. Тут же и обедали за большим столом возле окна. Дощатый пол при непосредственном участии Ивана отдраили до блеска, как корабельную палубу.

Когда Иван снял рубашку, перед тем как лечь в койку, на его боках обнажились ужасные застарелые шрамы, уже полузаросшие.

– Это откуда у вас? – поинтересовался механик Крынка.

– Это меня на Украине петлюровские гайдамаки колючей проволокой связали. Как Павку Корчагина из книжки Островского.

– С такой силой затянули?!

– Связали-то они меня с нормальной силой. И очень зря, для них. А вот когда я проволоку порвал и четырех человек, которые вели меня расстреливать, кулаком убил, то кровь с меня текла ручьем, еле перевязался ихними гимнастерками, пришлось еще ихние подштанники и портянки на бинты пустить.

– А как вы у них оказались?

– Да в то время я был в войсках батьки Махно, воевали с петлюровцами и с деникинцами. Ушли с рейдом на Полтаву. Пошел к бабе в село, выпил немного лишнего – всего-то четверть самогона – тут они и навалились…

– А Махно, он какой вообще был? – поддержал тему Кузнецов. – Похожий на то, как его описывали в книжках: пустые глаза, в которых клокочет злоба?

– Глаза его как раз очень живые, но могли быть как пули, когда он в гнев приходил. Ну и не как мартышка, конечно, он выглядел, как в фильме показан, хотя и невысокого росту. И хотя книжки писать самостоятельно вряд ли, конечно, смог бы, однако выражался он кратко и образно, и главное – доходчиво, до нутра каждого мог дойти. А еще отчаянность в нем была каторжная. И сам Федос Щусь, знаменитый черноморский матрос-анархист, чемпион флота по боксу, перед ним пасовал.

И конечно, Махно мог быть вполне беспощадным. И люди вокруг соответствующие были. Включая какое-то время меня.

– А Щуся знали?

– Ну он лет на пять постарше меня, призвали его в двадцать пять, а меня лет в девятнадцать. На весь Черноморский флот знаменитый боксер был, джиу-джитсу тоже где-то научился, которому, кстати, по первости только разведчиков в царской армии да жандармов обучали. Только сомнение у меня есть, что он на «Иоанне Златоусте» служил, – мне-то очевидно, что кораблик его был куда поменьше, хоть бескозырка его и с броненосца взялась. Да… Чемпион, анархист, любил покрасоваться – хоть и моряк, а ходил в гусарском ментике, на боку и кольт, и сабля, и кинжал… Свой отряд набрал, потом к Махно привел. Он меня, кстати, тоже уважал. Мы с ним как-то решили силой помериться – техника боксерская у него хорошая была, еле успевал от его хуков и джебов уворачиваться. Но потом я сумел его склешнить, и тут ему и джиу-джитсу не помогло – удержал его спеленатым, бережно, как десятидюймовый снаряд, который на корабле на спор поднимал. А еще, грешным делом, любил он человека убить, да еще с закавыкой: на крыле мельницы, например, повесить, чтобы его крутило. И так на всех крыльях. А то и просто пристрелить.

Я такого не понимал: какой смысл в убийстве, если оно – не результат победы в бодрящей смертельной схватке? Победа – вот что дает кайф! Ну и как-то конфликт у нас вышел: он, как обычно, за кольт свой схватился, чтобы меня кончить, а у меня маузер ему уже в лоб нацелен. Разошлися со скрежетом бортов. Больше не лез. Так как он фактически уже вторым человеком после Махненки стал, наряду с Семеном Каретником, я тогда решил, что нечего мне у них делать, и ушел к красным. А погиб он, говорят, тем же макаром. Мы с Колывановым тогда в Шестой армии, о бок с моими земляками-северянами против белых воевали… Так вот, когда мужику повсеместно отдали землю от имени савецкой власти, отряд махновский сильно в количестве пострадал. И притиснула тогда их крепко конница Котовского. Тут, говорят, Щусь и предложил сдаться красным. Отряд разделился по этому вопросу, но как Махно увидел, что за Федосом меньше людей, безо всяких сомнениев хвать наган и жахнул ему в лоб, как когда-то саданул мятежному атаману Григорьеву. Опять у Щуся реакция не поспела альбо батькиной решимости не хватило… В Гражданскую часто зависело: кто выстрелит первым. Потом Махно в Румынию раненного переправили, оттуда в Польшу… Как-то в двадцать пятом уже его чекисты в Данциге заловили и в посольство повезли. А он на полном ходу – прыг из машины и был таков. Такого голыми руками не возьмешь! Славные времена были, убийственные, черт епинацкий!

– Это не ты его ловил? – заинтересованно спросил Копыто.

– Я бы на такое никогда не пошел, и все, кому надо, это знали. – Иван пожал плечом. – А помнишь, Сергей, как мы на белогвардейские танки охотились? – скрипнув пружинной койкой, повернулся он к Колыванову.

– А у белых и танки были? Прям как нынешние? – пришла пора удивиться Исидору.

– А как жа! «Эмка пять», английские. Здоровая такая дура, гусеницы намотаны вокруг корпуса, размером с нынешний танк КВ, а весом, конечно, поменьше – броня тоньше. У белых под Новой Каховкой их штук пятнадцать было. Пехота от них бегала из траншей только так: прет на тебя этакая дура – либо пара двухдюймовок по бокам и несколько пулеметов, либо просто полдюжины пулеметов по кругу. Прям ползучая смерть на гусеницах.

– А как вы на них охотились? – заинтересовался механик Крынка.

– Я, с Сергеем на закорках, подбирался сзади, запрыгивал на танк, открывал люк на командирской рубке, и Колыванов вываливал туда ведро гранат, которое у него в руках было.

– Что ты врешь, Иван, куском мергеля тя по башке! – искренне возмутился геоморфолог.

– И правда! Вру, – довольно засмеялся Иван. – Люблю это дело. По правде, хрен к нему подберешься, кругом пулеметы строчат. Я брал пару трехдюймовых снарядов у артели, Сергей – ящик динамита. Подползали к танку сажен на пятнадцать, и я кидал снаряд. Снаряд взрывался. Ежели под гусеницей, то вообще хорошо, он крутиться начинал на месте. А если сверху на корпусе, то броню, конечно, не пробивало, но они там внутри все приседали на жопу, и, пока очухаются, Сергей им заряд под корпус подкладывал, бикфорду зажигал, и кирдык танку.

– И сколь так уработали?

– Три. От них батальон пехоты сбежал, и тут внезапно мы. Не помогли, однако, танки генералу Слащеву взять Каховский плацдарм и перейти на правобережье Днепра! Но, с другой стороны, и Крым он тогда крепко держал! Не могли наши взять никак, бил их беспощадно по всем местам, только искры летели! Комдиву Дыбенке тогда гигантская задница явилась, да и махновцам от генерала хорошо досталось! А вот уже когда Врангель, переберясь в Крым, на него всех собак повесил и Слащев в отставку ушел, тогда-то у белых фронт и посыпался… Ну и мы, чего прибедняться, поднажали… Польская кампания кончилась, войска можно было на Крым перебросить. Но с махновцами, которые Перекоп взяли, Фрунзе тогда, конечно, очень погорячился – расправился с нашим союзником, своим же пролетарским братом, который с нами плечом к плечу… Правда, когда за год перед этим с ними разлад вышел, они красных бойцов тоже в плен не брали, было…

Койка снова заскрипела, и через минуту раздался могучий храп: Иван умел засыпать молниеносно, как и не спать сутками.

…Вечерами, если не было ночных занятий, перед которыми стоило выспаться, они беседовали о разных предметах, как недавние смертники – не особо стесняясь и политических.

В какой-то день молодой Исидор Копыто спросил, с подначкой, Ивана – как он относится к Дзержинскому?

– Как отношусь? Да уважаю его. Видел я его несколько раз. Человек всю жизнь с царем боролся, а мог бы водку пить. Не гнушался врага своей рукой убить. Руки по локоть в крови полицейских провокаторов и агентов охранки, – ну, это как нынешнее НКВД. Только людей они тогда убивали гораздо меньше. Поэтому он свое дело знал, хотя, правда, с обратной стороны, так сказать… Словом, на своем месте оказался. И к тому же человек понимал свое достоинство! Один братишка как-то послал его по матушке, он, не говоря худого слова, вынул наган и хлопнул морячка. Ну, натурально, на что он рассчитывал, братишка? Он и от меня бы тут же в рыло получил. А тут государственный человек, не чета мне. А еще в него гранату кинули в кабинете, так он не растерялся, в сейф нырнул, тем и спасся. За это его Железный Феликс прозвали, мол, не проймешь ничем.

– А я думал, что его за чекистскую непреклонность так прозвали.

– Все они непреклонные, пока самому маузер под нос не сунешь. А тогда уже они обычные человеки – бывает и твердые, а бывает… – Иван сделал вид, что плюет на пол, однако не плюнул, пояснил: – На палубу не плюют, это на флоте правильно заведено!

– А в империалистическую воевали?

– Нет, не пришлось. Подавал заявления, в Свеаборге как раз команды снайперов стали формировать на фронт, а я бегущему зайцу в глаз попаду. Только командир башни главного калибра, лейтенант Юрьев, у которого я был заряжающим, меня не отпускал, говорил, что я основа боеспособности первой башни. Поскольку со мной орудия стреляют в два раза быстрее, чем с других башен. Я, верно, быстро тяжелые снаряды подавал. Но с немцами мы только пару раз пересеклись. Не хотели наши адмиралы и каперанги под немецкие орудия подставляться. Разве иногда ходили на юг и жарили главным калибром по наступающей немецкой пехоте. И когда наши старые броненосцы последний раз дали немецким линкорам жару под Моонзундом, новые наши корабли отстаивались у стенки в Финляндии. На мораль флотскую это здорово влияло, конечно…

Юрьев хороший мужик был, я в октябре семнадцатого братишкам сказал: кто его тронет, в кровавую кашу раздавлю! – Глаз у Ивана налился краснотой, он глубже втянул воздух. – Только вот гнида одна, мозгля, кожан с маузером нацепил и решил, что всех, кого хочет, кончать может. Стрельнули Юрьева. Ну я пошел туда, где нынче Большой дом, в кабинетик зашел, где этот товарищ чай с кокаином дристал, спрашиваю: «Тебе Юрьев сказал, что я не велел его трогать?» А он в ответ: «Для революционной Чеки человек ничто, идея – все!» – «Ну, – говорю, – тогда иди, с Буддой пообщайся об идеях». Хлопнул его на месте и ушел.

– И что?

– Революционный трибунал меня вчистую оправдал. Попробовали бы они меня не оправдать, от них бы ничего не осталось, как мы с полсотней братишек при оружии в зале сидели!

– А вообще-то вы офицеров – того?

– Каждая мелкая золотопогонная сволочь, если она сволочь, а не по делу, когда видит в подчинении гору мышц, желает утвердиться. Ну вот кое-кто и утвердился на дне Балтики. Я по делу без соплей, но на пустую обиду злопамятный. Хотя, конечно, думаю, что я тогда был молодой и злой. Сейчас, может быть, по уму и не тронул бы кого: человек бывает злобный, но и к службе ревностный.

– А вы, будучи революционный матрос, знали первого нашего наркомвоенмора, а впоследствии врага народа Павла Дыбенко? – продолжил провокации Копыто.

– Знал ли я этого хитрого хохла? Разумеется, весь флот его знал, краснобай и агитатор он был еще тот. Мы с ним на соседних линкорах лямку тянули. А еще я слыхал, что до войны Павлик в полиции служил, поэтому ему всегда лафа была. Он был в отряде моряков, высаженных на сушу для борьбы с немцем. Только с ним они, по настоянию Павлика, воевать отказались, позднее превратившись в одну из сил начинавшейся Гражданской войны. От полученной вскоре власти, водки, которая его в конце концов и погубила, и кокаина (а кокаин, я скажу, был одной из причин высокой революционности братишек в Гельсингфорсе и Кронштадте) у Дыбенко крышу снесло. И он постановил вместо того, чтобы быстро, по-революционному решить офицерский вопрос, кончить всем на флоте известных «драконов» и затем вернуть в службу порядок, – вместо того установить инквизицию и истреблять всех офицеров, как плохих, так и хороших.

И вот, как мы у себя на судне этот вопрос давно порешили, и вдруг являются мне люди от Павлика Дыбенко и предлагают выдать сверхнормативных офицеров для народной расправы.

Я им говорю: «Считаю этот шаг политически нецелесообразным и не соответствующим как народным чаяниям, так и текущему моменту. Короче, валите, на хрен, взад, к товарищу Дыбенко. Ша, погуляли – и будет!» «А какие ты имеешь аргументы против всеобщей ликвидации офицерства?» – недобро так щурятся, прям на нашего Ваньку похожие стали.

«Имею следующие аргументы, – показываю им свои кулаки, – для разъяснительной работы с дружелюбно настроенными братишками, с которыми после ее проведения возможно совместное употребление спиртных напитков, чтобы битые рожи слишком угрюмыми не казались. Что касается недружелюбно настроенных негодяев с отбитыми бошками, аргументы тоже имею – по семь в каждом из моих наганов, снятых с уделанных мною лично золотопогонников. Рассказываю: давеча ко мне явились выпившие братишки с другой посудины и тоже с неприличной настойчивостью требовали себе офицеров, точно это бардак с мамзелями, а не военный пароход. Проведенная дружелюбно разъяснительная работа спьяну показалась им оскорбительной для революционной чести, и пара выбитых челюстей вместо вразумления только повысила ихнюю агрессивность. Они, как говорится, полезли в кобуру, и пришлось показать им, что я стреляю быстрее: трех застреленных братишек было вполне достаточно, чтобы привести остальных в чувство. Но со стыдом каюсь, что ихняя вопиющая тупость по отношению к ясно выраженному аргументированному возражению привела меня в такую ярость, что еще двое братишек пали жертвами революционного момента. Короче, идите и скажите Дыбенке, что если евойная задача сделать так, чтобы корабли приклеились к стенке до самого прихода немцев и взятия их тепленькими без штанов, то метод поголовного истребления офицерья для этого самый надежный. Более вас не задерживаю».

А надо сказать, что от немцев Павлик всегда почему-то бегал, не то что от мятежных морячков в Кронштадте или мужичков в Тамбове. Так что аргументация моя была прямо в глаз, и больше оттедова не приходили. Впрочем, вскоре, после перехода Балтийского флота из Гельсингфорса в Кронштадт я с корабля ушел на фронта Гражданской.

А про Павлика я слыхал позднее, что после его расправы с восставшими в двадцать первом братишками в Кронштадте кто-то из наших революционных полководцев сказал, что за пять лет на войне он такой резни не видал. Ну, не видал – не значит «не было». В книжках пишут, что в шестнадцатом году на реке Сомме англичане в первый же день атаки потеряли под немецкими пулеметами в два раза больше людей, чем Дыбенко на острове перебил. Правда, там фронт был длиной сорок километров.

– А слушают ли нас здесь, как думаешь, Иван? – после этого разговора задумчиво спросил, раскачивая ногой на койке, белобрысый худощавый, лет тридцати на вид (моложе выглядел только Исидор) Петр Кузнецов, у которого всякая радиотехника и способы ее использования вызывали повышенный интерес.

– Обязательно, и все мои контрреволюционные разговоры записывают и подшивают к делу, чтобы в случае было за что расстрелять. А что ж им еще делать, скажи на милость, ежели они диверсантов боевому искусству обучать рылом не вышли, но и на фронт тоже не хотят? Вот и маются, сердешные, за стенкой, уши себе растягивают, как у энтих туркестанских животных. Как бишь их?

– Ишаков, – подсказал Петр.

– Точно, ешаков! – обрадовался Иван. – Ежов же сказал: чекист – внутренний разведчик, а разведчик среди кого функционирует? Среди врага. В данном случае – среди нас.

Потом, что-то вспомнив, ухмыльнулся недобро:

– А я вам историю одну расскажу, как раз случилась, когда я был в прошлом десятилетии начальником лесопильного завода. В обеденный перерыв решил культурно отдохнуть. Пригласил в кабинет бабу, женчину то есть, водки ей налил. И только было мы настроились на культурное времяпровождение, как раз – звонок телефонный, длинный, требовательный. Ну, я как дисциплинированный начальник, сразу к телефону – мало ли что! Снял трубку – а там тишина. И звук такой, быдто смехом давятся. Ну, я понял все. Скушно робятам, наплодили их как блох, а шпиенов в северной тайге маловато водится, климат-то суровой, ну и не растут, вот робятки и развлекаются как могут.

Думаю: шутки шутить я тоже умею. Трубку оборвал. С бабешкой довели беседу до конца. Потом сказал своим, что по делам должен уйти в соседний поселок. А сам затаился в кустах поодаль. Я охотник, терпеливый. И вот вижу, где-то через час прикатывает на лисапете чмырь в кепке. Взял сумку телефониста, зашел внутрь. Я подождал, чтобы он все поправил. Возвращается к лисапету, а там я. «Привет», – говорю, взял за руку и пару лещей отвесил – челюсть ему свернул и пару ребер поломал. Да руку держал, он вырывался, в двух местах сломалась, по обе стороны моего кулака. «Больше, – говорю, – не шути. А то не уедешь». И отпустил.

Через полчаса на поправленный телефон – звонок. «Ага, – думаю, – справки обо мне навел – сам не полез». Беру трубку. Оттудова мат! «Ты такой-сякой, с тобой начальник оперчасти Хренов говорит! Почему оперсотруднику переломы нанес? Я тебя на Чукотке сгною!» Отвечаю: «Сотрудник твой сам себе повреждения нанес, смеялся очень с меня, с лисапета упал пару раз. Мог вообще себе шею свернуть. С меня, когда я с бабой, во всей Савейской стране смеяться может только один человек, без риску себе навредить». – «Ты чё такое говоришь! Ты об ком такое думаешь?!» – орет. Отвечаю: «В Савейской стране на меня в етом интимном случае может зубы шкерить токмо покойник, ибо ему уже ништо не повредит. А если у тебя в голове шевелится мысля, что люди, об которых ты сам, наверное, думаешь, имеют время и охоту на такую хрень, то ты сам от своих оперсотрудников недалеко ходишь. Больше не смейтеся без смыслу, чтобы вам зубы из жопы выковыривать не пришлось!» – так поговорили. Ну, оставили они меня в покое, но, видать, затаили недоброе. Так как в тридцать седьмом решили ко мне всей кодлой наведаться.

– И что? – с невольно выданным напряжением в голосе спросил Копыто.

– И я их убил всех и в бега подался. И по сию пору никто бы меня не нашел, ежели бы не сдурил, не решил нашим в финскую войну пособить. А зря!