Незадолго до этого, в том же кабинете.

– А какая фамилия у него? – замечает Берия, заслушивая материал из личного дела, которое читает его референт по кадрам НКВД.

– Фамилия у него старорежимная и даже неприличная для советского человека.

– Романов, что ли?

– Нет, буквально. По сообщенным им самим сведениям, фамилия его восходит ко временам Петра Первого. В то время молодой царь-реформатор осуществлял прогрессивную деятельность антицерковного «всепьянейшего собора». На этом антирелигиозном мероприятии соратники царя осуществляли всякие бесчинства: издевались над старыми боярами, резали им бороды, спаивали вусмерть иностранных посланников и тому подобное. Почитатель Петра, прусский король Вильгельм-Фридрих, этим примером вдохновленный, даже завел себе аналогичное увеселение – «трубочную коллегию», на которой любил устраивать на потеху своим генералам диспуты ученых с драньем бород и дракой. Чем лучше ученый дрался, тем больше королевской милости на него падало. Однако у юного Петра Алексеича забавы, конечно, были куда круче, но в фильме режиссера Петрова всего этого, разумеется, не показали.

Так вот, как-то, будучи с компанией в Олонецкой верфи, царь увидел в кулачном бою предка Ивана и, восхищенный его удальством, тут же дал ему прозвище, в наши времена неприличное, и велел зваться впредь таковой фамилией! В те далекие времена ведь просто было: какой тебе велел царь называться фамилией, такой ты вовеки и зовись. Поэтому даже в показательно благопристойные времена Николая Первого никто и не заикнулся эту фамилию заменить. Наши Ивану, конечно, предлагали сменить старорежимную фамилию на революционную, но он отказался: мол, удальством пращуров заработана, и не ему от нее отказываться. Ну вроде как некоторые наши революционные командиры вместе с советскими орденами старорежимные Георгиевские кресты за храбрость носят не стесняясь. Поэтому во всех документах, чтобы не раздражать руководство, он стал проходить как товарищ Иван, и теперь его фамилию знают только паспортисты.

Иван был матросом Балтфлота, когда начались революционные события. Из революционной сознательности лично утопил четырнадцать флотских офицеров, чем-либо ему крепко досадивших за время службы. Держал их под водой, пока не захлебнутся. Двух других, лично ему знакомых офицеров, гуманно относившихся к матросне, спас от группы революционных моряков с другого судна, перестреляв большую часть этой группы из нагана. Один из этих офицеров был вскоре расстрелян членом Чрезвычайной комиссии в плане революционной необходимости. Иван, узнав об этом, пришел в Петроградскую ЧК и застрелил этого чекиста прямо у него в кабинете. Задержать его, естественно, не удалось. Но позднее он явился на заседание ревтрибунала, назначенное для разбора произошедшего. Во время революционного суда над ним выяснилось, что Иван дал спасенным им офицерам честное революционное слово, что их никто не тронет. И расстрелянный офицер говорил об этом чекисту, также предупредив его о том, что Иван не такой человек, чтобы спустить пренебрежительное отношение к своему революционному слову, и, скорее всего, убьет нарушителя данного обещания. Чекист предупреждению не внял, за что и поплатился. Все это клятвенно подтвердили пятьдесят вооруженных до зубов товарищей подсудимого, пришедших на заседание суда для моральной его поддержки. Поэтому Иван революционным судом был оправдан вчистую и срочно направлен в бой с врагами революции.

– Принципиальный человек, однако! Это хорошо, – заметил Берия.

– Когда краснофлотцы 23 февраля 1918 года под Нарвой убегали от немцев, он личным примером и пудовыми кулаками пытался остановить бегущих моряков и, по его словам, очень разочаровался в Красной гвардии и лично в товарище Дыбенко, который удрал одним из первых. Поэтому решил действовать самостоятельно, организовал красный партизанский отряд из матросов и охотников и успешно им командовал в ходе Гражданской войны.

Вначале он воевал в Карелии, в родных краях, затем помогал красным финнам. Потом на Северном фронте. Тут у него был конфликт с комфронта Кедриным, который сразу же после данного конфликта, дабы предотвратить повторение подобных контрреволюционных событий, предложил план создания Особых отделов при армии, которые сам и возглавил. Кстати, тогда отряд Ивана успешно остановил наступление белых и интервентов. Сам же Иван, оглушенный взрывом во время боя с англичанами, попал в плен, оказался в концлагере на острове Мудьюг в Белом море, откуда бежал, переплыв километровый пролив в ледяной воде. Больше никому это не удавалось. Впоследствии воевал на Уральском фронте и единственный спасшийся от гибели или плена при разгроме белыми дивизии Чапаева: переплыл сначала Урал, а затем, по его словам, по инерции, также и Волгу.

– Вдоль переплыл? – оживившись, поинтересовался Берия.

– Нет, поперек, товарищ генеральный комиссар.

– Ага. А то я смотрю, он плавает хорошо! Однако вот переплывет ли он Цусимский пролив? Полагаю, что поручать такое даже ему – чистая авантюра…

– …Сражался с войсками Деникина в рядах махновцев, потом с махновцами – в рядах Южного фронта, в войсках Шестой армии, переброшенной на юг с ранее ликвидированного Северного фронта. После взятия нами Крыма, поскольку за ним водились кое-какие антисемитские заявления по пьяной лавочке, а также постоянные матерные отказы участвовать в расстрелах пленных контррреволюционеров, Троцкий предлагал решить вопрос с ним по-революционному, как было сделано с известными конниками-антисемитами Филиппом Мироновым и Борисом Думенко. Но член Реввоенсовета Семен Аралов отговорил руководство от этой затеи, объяснив, что это такой пламенный революционер, что раньше, чем к нему подберутся, он сам со всеми разберется.

Для справки: товарищ Аралов, незаслуженно репрессированный и впоследствии оправданный, в настоящее время воюет на фронте, в 33-й армии, как начальник трофейного управления. Он часто использовался нашим революционным правительством в экстренном пожарном порядке, по военно-организационным, политическим и дипломатическим вопросам. Квалификация Ивана востребовалась в таком же пожарном порядке, только специализировался он в делах иного рода, в частности практически в одиночку разгромил несколько важных штабов в белом тылу, неоднократно, с одним-двумя помощниками, подрывал и перехватывал белогвардейские составы с боеприпасами и бронепоезда, с одним пулеметом останавливал внезапные прорывы отрядов белогвардейских войск.

Семен Аралов в своих мемуарах писал: «Когда товарищ Иван шел в цепи на вражеские траншеи, это было зрелище необычное и устрашающее. Он проворно передвигался почти на четвереньках, точно гигантский зверь, чтобы не попали вражеские стрелки, с трофейным снаряженным „виккерсом“ на горбу, весь обмотанный пулеметными лентами, точно богатырь Илья Муромец в кольчуге, при этом ни на шаг не отставая от бегущих в атаку красноармейцев. Выпрямлялся он лишь на долю секунды, чтобы без промаха на огромное расстояние метнуть гранату во вражеских пулеметчиков или в то место в траншее, куда он должен сейчас был спрыгнуть. В последний момент, опередив цепь, он сигал в траншею, уже на лету начиная поливать из пулемета в обе стороны вдоль окопа. Те, кто шел за ним, почти не имели потерь в ближнем бою. Нередко, остановившись, только чтобы перезарядить ленту, он тем же манером захватывал и вторую вражескую линию. Стрелял непрерывно, пока наполненный вскипевшей водой кожух „виккерса“ не начинал обжигать ему ладони. Нападение его на вражеский штаб начиналось с десятка гранат, которые одновременно летели в окна и двери. Следом он сам вламывался внутрь, когда еще свистали осколки, и поливал огнем из станкового пулемета, превращенного им в ручной, до тех пор, пока в здании что-то еще могло шевелиться. С мешком гранат за плечами и английским „максимом“ в руках, Иван представлял собою стихийную силу, которую отразить можно было только при помощи тяжелой артиллерии, от ударов которой он, впрочем, умел уходить».

Поэтому товарищ Аралов высоко ценил Ивана, с которым ему не раз приходилось работать, симпатизировал ему и крайне трезво оценивал его возможности, которые характеризовал словом «безграничные». Член Реввоенсовета фронта товарищ Сталин поддержал это мнение. Поэтому Ивана послали в Сибирь, в поддержку командующему Блюхеру. Он и там успешно воевал, а однажды даже тайно продал китайцам бронепоезд, набитый белоказаками, стоявший на станции Даурия. Казаки легли пьяные в блиндированных вагонах, а очнулись уже в голой степи. Поезд китайцы тихонько разобрали и вынесли за ночь на свою территорию, и хотя бы одна сволочь проснулась!

В начале 1920-х годов было решение отправить его еще подальше, резидентом ИНО ОГПУ в Японию, но в связи с незнанием японского языка кандидатом начальник инотдела Меер Трилиссер высказался категорически против этого. Послали резидентом тогда мастера дзюдо Ощепкова, который и начинал в царской военной разведке, но, к сожалению, его наши же потом и провалили по недомыслию. А Ивана отправили бороться с басмачами в Среднюю Азию. Прибыв в Термез, он, недолго думая, ночью переплыл бурную, не в пример Уралу, Аму-Дарью и пробрался в лагерь басмачей в Афганистане. Там он убил их главаря, мастера национальной борьбы, ударом кулака на глазах у всего штаба мятежников. Таковым поступком настолько произвел на бандитов впечатление, что его тут же выбрали новым курбаши, и он привел отряд из тысячи человек в Термезскую крепость и влил его в состав Красной армии. Подобный рейд на афганскую территорию впоследствии был предпринят только в двадцать девятом году – силами усиленного полка под командой комкора Примакова, впоследствии врага народа, на помощь свергнутому королю Аманулла-хану, но, несмотря на непрекращавшиеся бои, завершился неудачей. Однако уже вскоре после прибытия Ивана командующий округом товарищ Фрунзе попросил убрать его из войск, так как он систематически спаивал начальствующий состав, а ему самому выпивка была на один глаз.

Товарищ Судоплатов, молодой специалист по украинскому вопросу, услышав о нем, тут же предложил использовать его против украинских националистов, которые беспокоили нас налетами на польской границе. Иван привычно переплыл пограничную реку Буг, пробрался в лагерь самостийников с канистрой спирта и организовал там грандиозную пьянку. Во время нее все участники, включая бандитское руководство, хором исполняли украинские песни, пока он не споил всех националистических руководителей до положения риз. Существовавший план предусматривал, что он должен захватить пьяное националистическое руководство и вывезти на советскую территорию. Но под утро он почему-то возглавил пьяную атаку украинцев на нашу пограничную заставу, однако, когда в нескольких шагах от себя увидел красный флаг, то, с его слов, Иван понял, что совершает неправильные действия. Тогда он развернул националистов назад и вместе с ними захватил польскую заставу. После этого, обняв на прощание еще державшихся на ногах самостийников, пошел сдаваться нашим пограничникам. В штабе погранотряда объявил, что эти хлопцы гарные, пьют как кони и поют песни, такие же бандиты, как мы, только в идейном плане сильно нам уступают. Во время Гражданской он и так, дескать, сотни петлюровцев поубивал и таких добрых мужиков в мирное время убивать не хочет. Впрочем, нападения на этом участке границы полностью прекратились – самостийники границу сами держали с той стороны. Дело в том, что Иван пообещал им в случае новых эксцессов еще раз наведаться и поговорить уже по-другому, и они не решились так сильно рисковать. Вскоре, однако, из-за дипломатического скандала с Польшей Ивана с Украины отозвали. Наконец, решили отправить его в Финляндию. Но тут уже выяснилось, что сделать из него финского резидента не получится, так как каждый новый выпуск шюцкора[7] дает торжественную клятву перед старой его фотографией найти его и убить за то, что он совершил, воюя под началом «красного» финна Хуолопайнена в финскую гражданскую войну. В финской деревне Китее он убил в рукопашной схватке пятьдесят юных (ну как юных, лет по двадцать-то им было, этим дуболомам) белых ополченцев-шюцкоровцев, шедших с севера устанавливать финскую власть в Карелии. А остальная рота обратилась в бегство. Причем такую бойню он повторял несколько раз, с разными частями молодой финской армии, но с неизменным результатом. Так что случившуюся при захвате финнами Выборга поголовную резню – как пленных красных, так и вообще русского населения (до тысячи русских всех возрастов и обоих полов) – некоторые считают местью шюцкоровцев за эти убийства. Впрочем, там как раз действовали финские егеря, а им для ненависти к русским не нужно было причин – они же все во время империалистической войны добровольно перебрались в Германию и обучались воевать у немцев.

Таким образом, Ивана наконец уволили за непригодность к дипломатической работе на гражданскую службу, назначив директором лесопильного завода в Архангельской области. Там он увлекся опытами по выгонке питьевого спирта из сосны и карельской березы. Но план завода неизменно выполнялся на 120 процентов, и попробовал бы у него кто-нибудь выпить или прогулять на работе.

В начале 1930-х годов он приехал в отпуск в родную карельскую деревню и узнал, что его отца, обладавшего единственной лошадью, местные власти без всякого спросу раскулачили и выслали в Сибирь. Это его сильно огорчило. Он выпил бутыль самогона, пошел на заседание колхозного правления и голым кулаком убил председателя и весь его партхозактив со всеми их наганами. Там и заснул на их трупах. Был затем пьяный в дымину арестован и осужден к высшей мере, но, с учетом его революционных заслуг, приговор заменен на три года условного срока за хулиганство, с оставлением в прежней должности.

В 1937 году, после введения в действие приказа о репрессиях против контрреволюционеров, поступил донос, что он в пьяном виде плохо отозвался о полярнике и чекисте Иване Папанине, с которым был знаком со времен взятия Крыма: «Он водку не уважает, такому место только на полюсе». На его арест за антисоветские высказывания выехала оперативная машина. Как только грузовик подъехал, он из окна метнул в кузов ручную гранату, и при взрыве все оперативные сотрудники были убиты на месте. Водителя застрелил из наградного маузера и бесследно скрылся.

– И?

– Найден не был, так как является мастером партизанских действий, что признавали Павел Судоплатов и Сидор Ковпак.

Между тем, с началом финской войны, когда появились трудности продвижения наших войск, он внезапно вышел на связь с военной разведкой и предложил организовать нападение диверсионной группы на финское правительство и парламент, взять всех в заложники и заставить сдаться. Командование фронта заинтересовалось, были выделены люди и материальные средства. Но пока шла подготовка к миссии, разведотдел НКВД повел оперативную игру, доведя до финского правительства сведения о готовящейся спецоперации. Так как среди них были непосредственные участники той резни в Китее, финны, оценив угрозу, тут же запросили мира. В связи с отпадением надобности акция была отменена. А Иван, по вашему приказу, товарищ Берия, был с применением оперативной хитрости арестован. Брали его ленинградские товарищи, доставили его в Большой дом. На первом допросе следователь не стал сдерживаться и проявил пролетарскую ярость к «подследственной контре», за что был немедленно убит ударом кулака. Следствие затянулось, так как никто не хотел браться за дело даже в приказном порядке. После этого местное руководство провело заочное заседание окружного военного суда, на котором обвиняемого приговорили к двадцати пяти годам без права переписки. Был отправлен для ликвидации в Карелию, в хозяйство капитана НКВД Матвеева. У капитана в расположении было тесно, поэтому приговоренных оглушали и отвозили на место расстрела навалом в кузове. Но что-то там у них не заладилось с нашим фигурантом. Наверное, голова слишком твердая оказалась. Как раз в это время товарищ Судоплатов вам напомнил, что до Лубянки почему-то фигурант не доехал, а потерять такой кадр расточительно. Ваш приказ пришел вовремя, заключенного вывезли. Возможно, именно это спасло жизнь капитану Матвееву, которого отозвали в Ленинград и посадили на два года за превышение лимитов по расстрелам. Но его подчиненным это мало помогло: у нас стало известно, что после отзыва капитана произошли эксцессы с применением местными сотрудниками незаконных методов ликвидации (бошки дубинами раскраивали), за что исполнители были арестованы, с последующей репрессией по высшей мере за нарушение соцзаконности.

Однако когда нашего заключенного доставили во Внутреннюю тюрьму, следственные действия с ним также не проводились, так как даже ваш зам, товарищ Богдан Кобулов, сказал, что он не самоубийца. А тут началась война с немцами, и про арестованного вообще забыли…