Москва, Кремль. Кабинет Сталина. Входит Берия.
– Здравствуйте, товарищ Сталин!
– Здравствуйте, товарищ Берия!
– Батоно Сталин, получены известия из Японии. Японцы решили напасть на Америку.
– Думаю, Америка сумеет на некоторое время отвлечь японцев от наших границ. Перебрасывайте все войска, которые можно, на запад! Пролетарское чутье подсказывает мне, что Гитлер готовится к нападению на нас.
– А мы?
– А мы его заманим подальше, вглубь России, да и ножичком, ножичком! По коммуникациям, по глазам, по причиндалам! По-большевистски! – Товарищ Сталин резко машет трубкой, точно кавказским кинжалом. – Только смотрите, не провороньте момент! Сразу после нападения фашистов проведите полную эвакуацию, вывезите на восток все станки до единого! Чтобы как при царе не вышло. Чтобы немцам ничего не досталось! Зря мы, что ли, столько промышленных площадок за Уралом приготовили для наших военных заводов?! Военная промышленность должна работать без перерывов. Снабжать войска бесперебойно. И тогда бескрайняя выжженная Россия поглотит немецкие кости…
– Гениальный план, батоно Сталин! Но немцы еще те фашистские разбойники, и у них ножички тоже острые! Финская война показала, что русский человек бестолков. Как бы нам заманиванием до самого Урала и не увлечься…
– Ничего, у нас люди храбрые, а кто храбрым не будет, тех расстреляем. Остановим у Днепра и Смоленска, дальше не пройдут. Поляки тоже думали в двадцатом году захватить Донбасс, но ничего у них не вышло.
– Миллионы людей могут погибнуть, пока мы их заманиваем…
– Нам ли, большевикам, Лаврентий, бояться лишних жертв? Лес рубят, щепки летят. Людей у нас много, хватит любого немца одолеть…
В тот же час перенесемся мысленно на Лубянку, во внутренний тюремный корпус, выстроенный при советской власти для размещения самых отъявленных врагов. Заглянув глазами бойца внутренней службы через волчок в стальной двери камеры смертников Лубянской тюрьмы, мы видим удивительного заключенного. Возрастом около сорока лет, огромного роста, с громадными руками – каждый кулак как кочан капусты, спутанные светлые волосы отросли до плеч, борода до груди. Лицо как с медали – лицо матерого хищника, волевое, состоящее из углов. Он знает, что людей здесь расстреливают каждый день! Но ни малейшего беспокойства за свою судьбу нет в его ярко-синих славянских глазах. Кто он? Почему такой опасный человек еще жив?
Но чу! Это песня?
Да, заключенный поет старую партизанскую песню времен Дальневосточной республики:
…И шли мы той деревней,
Где был кровавый бой,
Там чехов было много
И кровь лилась рекой.
Но речка неглубока,
Ее мы перейдем,
Ипонцев там немного,
И всех их перебьем…
…Прошло еще два года. На улице уже зима 1942-го. И опять Москва, и снова Лубянка. На этот раз кабинет генерального комиссара госбезопасности, члена Государственного Комитета Обороны Лаврентия Берии. В этот кабинет четверо автоматчиков конвоя НКВД вводят звенящего кандалами заключенного – сорока лет, косая сажень в плечах, светлые волосы, звериный взгляд исподлобья. Это тот самый человек, которого мы уже видели в камере смертников. Только теперь его побрили и постригли.
Справка: товарищ Иван, русский, родился в карельской деревне, с молоком матери впитал ненависть к эксплуататорам-финнам. Герой Гражданской войны.
Все это Берия прочитал и поднял пронзительные глаза в круглых очках на арестанта.
– Здравствуй, Иван. Знаешь, какое нынче число?
– Епинацатое.
– Почти угадал. В твоем склепе забрезжил лучик надежды, ты понадобился Родине!
– И ты не болей, Лаврентий! И почто я ей понадобился?
– Из людей, которые звали меня Лаврентий, остались только жена и Он! – Берия поднял палец к потолку.
– Господь тебя по имени зовет? Часто с ним беседуешь? – ухмыльнулся Иван.
– Я имею в виду товарища Сталина. А другие, кто держал меня запанибрата, уже там, – Берия ткнул пальцем в пол.
– В подвале у тебя?
– Ниже бери – в земле.
– Понял, исправлюсь, товарищ генеральный комиссар. Или могила исправит. А я тогда почему живой?
– Таких придурков, как ты, Иван, больше не осталось! Все уже героически погибли в боях с немецко-фашистскими захватчиками! И Родина хочет дать тебе особое задание…
–И это задание нельзя дать ни товарищу Судоплатову, ни товарищу Шпигельгласу[5], ни товарищу Ковпаку?
– Майор Судоплатов здесь нужен, важные задания выполняет, он руководитель нашего специального отдела… Шпигельглас доверия не оправдал, его в прошлом году в расход пустили… А Ковпак у нас на Украине партизанским движением командует, уже целую бригаду по лесам набрал…
– Точно, товарищ Чапаев про него говорил – его только в лес пустить, он там полный порядок наведет, чисто леший… А вот товарищу Старинову нельзя это задание поручить?
– Нет, он узкий специалист – взрывник, инженер, тонкостей разведдела не знает.
– А почему я? Я ведь тоже не ас шпионажа…
– Хватит рассуждать, а то обратно отправлю. Хотя сам же лично и доложил товарищу Верховному, что твоя кандидатура для данного дела наилучшая… Имей благодарность!
– Товарищ Верховный, говорят, выразился, что благодарность присуща собачкам, а не революционерам. Кстати, мне бы еще сигаретку выкурить, товарищ генеральный комиссар! Курево в дороге кончилось, конвойные, жмоты, не дают.
– Не дают, потому что нет. Все для фронта, все для победы отдаем. Но у меня есть. – Он кидает Ивану пачку сигарет и спички. Иван чиркает спичкой, прикуривает сигарету и затягивается с видимым наслаждением.
– А сигареты-то неплохие! – замечает он. – Не наши, видать, написано-то по-английски. Своих-то, что, уже нет, весь табак на Украине фрицы скурили? – Берия досадливо морщится.
– Вот, Иван, какое задание хочет дать тебе Родина: пока мы сдерживаем немцев и скоро их погоним обратно, на Дальнем Востоке американцы бьются насмерть с японцами. Изнемогают они и обратились к нам за помощью: открыть второй фронт на Тихом океане. Войск мы послать туда не можем. Войска нам против фашистов нужны. И с японцами пока ссориться не хотим, даже стратегическое сырье им возим. Но тем не менее когда-то надо начинать; и лучше, если мы победим японцев прежде американцев. Поэтому решили отправить в Японию тебя со спецгруппой.
– А что мне за это будет?
– Наш самый справедливый в мире советский трибунал простит тебя и снимет с тебя судимость. Вернут награды, звание.
– Нет у меня званиев. И наград. А персональную квартиру в Москве мне дадут?
– Ты вернись с победой, и все у тебя будет.
– А что за группа?
– А ты сам ее и наберешь, из зэков-смертников с опытом. Чтобы им терять нечего было, да и тебе не жалко было терять боевых товарищей. Людям твоим, если проявят себя, приговоры отменят и Родина их примет как добросовестных граждан. Ну?
– Хорошо, я согласен.
– Зуб даешь?
– Даю.
– Ну хорошо. Раскуйте его, – обратился Берия к конвойным автоматчикам, оставшимся у двери. Те поспешно исполнили приказ.
– Да, проблемка еще имеется, – добавил он, словно о чем-то малозначащем, – нет у нас для тебя переводчика с японского языка. Так что попробуй сам отыскать по тюрьмам.
– Да вам же целая куча офицеров-восточников от Колчака досталась! И как оказалось впоследствии, работала большая часть их не на Колчака, а на Чека!
– Ты-то откуда про это знаешь?
–От Василия Ощепкова, одного из них, который у вас в двадцатых резидентом в Ипонии сидел, пока его собственное пролетарское начальство перед кемпентаем[6] не «спалило».
– Это изобретатель самбо, что ли? Так ведь нет уже Василия…
– Знаю, потому и называю источник.
– Да, ведь мерзавец Ежов почти всех восточников под расстрел подвел, как шпионов-харбинцев. Кто остался – на вес золота, буквально некому переписку японского посольства читать! Так что сам ищи, дела зэков тебе дадим – может, ежовские кадры недоглядели и уцелел кто.