Telle vie, telle mort[42].

Некоторое время мы сидели молча. Лаврентий смотрел на небольшую сцену, на которой раньше выступали и цыгане, и известные певцы, а сейчас голосили двусмысленные песенки сомнительного вида певички.

– Ингрид, а мы раньше не могли встречаться? – тщательно подбирая слова, спросил Жуков.

От этих слов на меня нашла оторопь. «Неужели? – замелькали мысли. – Неужели он распознал, кем я являюсь на самом деле?»

– Я не думаю так, – выдавила я из себя, стараясь быть как можно непринужденнее. – Я была ребенком, когда мои родители уехали в Париж… А почему вы решили так?

– Значит, вы просто снились мне по ночам, – не отвечая на мой вопрос, проронил Жуков. – С первой минуты нашего знакомства у меня появилось чувство, что мы когда-то встречались. Хотя если, как вы говорите, вы всю жизнь провели там, то, значит, вы приходили ко мне во сне.

– Это есть странно. Мы не знали друг друга, – пожала плечами я.

– А может, судьба? – Лаврентий неожиданно повернулся ко мне.

По моей спине пробежали мурашки от его обжигающего взгляда, буквально пожиравшего меня.

– Вы, советский человек, верите в перст Божий? – удивилась я.

– Ну положим, в эту ахинею я не верю, но предполагаю, что встреча с вами была на роду мне написана.

«Иначе и быть не может, ведь я – твой злой рок, – мрачно подумала я, разглядывая собеседника. – Ты и твои товарищи получите по заслугам. Никто не избежит этой участи».

– Но это не есть одно и то же? – вслух проговорила я. – Мы говорим об одних и тех же вещах, правда, разными словами.

– Нет, для советского человека, который строит коммунизм, существует разница, – нахмурившись, отозвался Жуков.

– Хорошо, я не буду спорить с вами, – примирительным тоном отвечала я. – Хотя я не считаю, что религия есть отрицательное явление для человеческого развития…

– Может быть, мы потанцуем? – внезапно предложила я после непродолжительного молчания. – Смотрите, как весело двигаются пары.

– Я не умею. Да и ни к чему советскому человеку танцульки. Праздность разлагает трудовое общество. Модные танцы – пошлая слякоть буржуазной культуры. Смотреть противно на жеманных, напудренных дамочек. Такая женщина больше похожа на мещанку, на обывательницу с чуждой идеологией… Только не обижайтесь, я не имею в виду вас. Вы – совсем другая. Вы… вы…

Он долго подбирал подходящее слово, но потом все-таки выдал:

– Вы – утонченная!

– Благодарю вас. – Я смущенно опустила глаза.

– Да я правду сказал… По сравнению с вами они – разряженные безвкусные куклы.

– Разве люди не должны хорошо отдыхать, чтобы хорошо трудиться? – возразила я, мысленно улыбнувшись. – Ну, пойдемте, я буду учить вас, это есть несложно. Пожалуйста!

Мне необходимо было во что бы то ни стало встать и пройти мимо того места, где сидел Богданов, чтобы незаметно подлить отраву в его бокал с вином. Так как размешивать ядовитый порошок на глазах у изумленной публики я не собиралась, пришлось прибегнуть к другому яду. К счастью, я знала о них очень много и даже умела приготовлять сама, не прибегая к помощи фармацевтов.

С Жуковым все оказалось гораздо сложнее: мужчина пил водку, опустошая стопку за стопкой. Увидев на дне какой-то осадок, он наверняка заподозрит неладное и попросит заменить рюмку. Тогда я задумала добавить ядовитое вещество в еду, но для этого необходимо было, чтобы Лаврентий встал из-за стола.

– Пожалуйста, не трогайте ничего, – обратилась я к официанту. – Мы потанцуем немного.

– Без вопросов, – слегка поклонившись, ответил тот и удалился.

Проходя мимо стула Богданов, я быстрым движением открыла кольцо и вылила содержимое в бокал с вином. Поскольку мы сидели в самом углу зала, а гости ресторана в основном смотрели на сцену или танцующих, то никто ничего не заметил.

– Ах, какая я есть глупая, – всполошилась я. – Взяла сумочку… но мы не уходить еще. Одну минуту, пожалуйста, подождите, Лаврь…ентий.

Я чувствовала, что мужчина смотрит мне вслед. Он буквально пожирал меня глазами. Петр оказался прав: Жуков на самом деле был неравнодушен ко мне, да и не очень-то скрывал это. Действовать в таких условиях нужно было крайне осмотрительно: Лаврентий мог заметить мое странное поведение. К тому же не исключено, что он не станет доедать оставшееся на тарелке. И что тогда? У меня не было времени на раздумья. Специально уронив сумочку, из которой вывалились помада, флакончик духов и небольшой, вышитый бисером кошелек, я всплеснула руками и заохала. Официант бросился мне помогать.

Подняв кошелек, я вытащила несколько монет, чтобы отблагодарить его за помощь. Одновременно с этим я быстро сняла кольцо и поменяла его на то, что находилось в кошельке. Оно мало чем отличалось от предыдущего: под украшавшими его камнями скрывалась крошечная полость, наполненная ядом. Но среди алмазов, усыпавших этот перстень, пряталась микроскопическая полая игла, соединенная с резервуаром. Она была заточена очень остро.

О подобных кольцах я узнала из книг по истории криминалистики. В одном фолианте подробно рассказывалось о семействе Борджиа; в этом влиятельном клане было несколько известных отравителей. Когда я вышла замуж, то от праздности и одиночества (муж постоянно находился в разъездах, а близких подруг у меня не было) продолжила осваивать искусство приготовления ядов. Почему? Не знаю. Просто мне было интересно, и это занятие напоминало об увлечении юных лет. Разумеется, у меня и в мыслях не было использовать эти знания на практике. Тем не менее шестое чувство подсказывало мне, что эти своеобразные умения могут пригодиться в неопределенном будущем.

Положив сумочку на стол, я повернула кольцо камнями внутрь и вернулась к ожидавшему меня Лаврентию.

– Я есть такая неловкая, простите, – смущенно забормотала я. – Хорошо, идемте танцевать?

– Я уже сказал, что не умею, – растерянно повторил Жуков, покраснев.

– Дайте мне вашу руку, – протянула я свою (ту, на которой было надето кольцо). – Вот так… О, простите, я поцарапала вас? Мне так жалко!

– Вот поэтому я и не люблю побрякушки, – отшутился мужчина, мельком глянув на место укола. – Да ладно, не огорчайтесь. Это словно укус комара. Что со мной случится от такого пустяка?

Если бы он знал в то мгновение, что ядовитое острие, оцарапавшее ему кожу, уже сделало свое дело и отведенное ему на этом свете время стремительно сокращается!

Но пока мы продолжали урок танцев. Лаврентий оказался совершенно неспособным учеником, настоящим косолапым медведем.

– Вот олух, – расхохотался Богданов, увидев нас возле сцены. – Ну, куда пошел? Разве за ТАКИМИ женщинами так ухаживают? Бестолочь! Погоди, покажу, как нужно действовать с дамочками! Клянусь, что недотрога через час будет у меня в кровати. Уверен!

Опрокинув бокал вина, мужчина встал и направился к нам.

– Что, Лаврушка? Это тебе не ружье держать, – весело заметил Петро, бесцеремонно отодвигая друга в сторону. – Вот смотри, лапоть, как танцуют!

Он подхватил меня, и мы закружились в ритме танца. Богданов на удивление легко двигался. Когда и где он научился танцевать фокстрот, для меня так и осталось загадкой.

Мрачно поглядев на нас, Жуков вернулся за стол. А мы продолжали выделывать всякие па, смеясь и подпевая оркестру.

Можно было подумать, что пир во время чумы развлекал меня. Однако это было далеко не так. Да, я плясала, но сдерживалась из последних сил, чтобы не выдать себя с головой. Меня переполняла ненависть к людям, которым приходилось лучезарно улыбаться, заглядывать им в глаза, делить с ними трапезу. А когда во время танца Богданов прижимал меня к себе, с вожделением вглядываясь в мои глаза, я мечтала только об одном: чтобы яд наконец-то подействовал. К моему облегчению, первые признаки отравления вскоре проявились: внезапно Петр побелел, его лоб покрылся испариной, а по телу пробежала дрожь.

– Что-то я перетанцевал, – покачнувшись, сказал он, – мне требуется отдых… чуть-чуть… Отдышаться. И выпить чего-нибудь.

Я помогла ему дойти до столика, за которым нас поджидал Жуков. Его состояние было немногим лучше, только с той разницей, что Петр ощущал слабость и головокружение, а Лаврентий был крайне возбужден. Его глаза, горевшие лихорадочным блеском, не отрываясь, смотрели то на меня, то на Богданова.

– Что за чертовщина, – пробормотал Петр, залпом выпив еще один бокал вина. – Рыба, что ли, несвежая? Эй, Лаврушка, а ты чего такой красный? Говорил я тебе, не пей много водки. Того и гляди начнешь тут песни распевать… Перед гостьей неудобно… Ох, что-то нехорошо мне. Ингрид, прости, но отойти мне нужно. Съел я, видать, что-то не то. Мутит как-то… Да и живот болит… Я сейчас.

Он встал из-за стола и, покачиваясь, вышел из зала. Больше живым я Богданова не видела. Мужчина умер через десять минут, корчась от невыносимой боли на полу туалета. Что касается Жукова, то после ухода друга он неожиданно обхватил меня и принялся осыпать поцелуями. Пораженная, я поначалу растерялась.

– Лаврентий, что вы делаете? – отбиваясь от него, воскликнула я. – Да вы весь горите! Вы имеете температуру!

И на самом деле: перекошенное от возбуждения лицо Жукова пылало, пот лился с него градом. Мужчина часто, глубоко и шумно дышал. Постепенно кожа Лаврентия начала приобретать сине-багровый оттенок, и он начал задыхаться. Через секунду мой спутник закатил глаза и, потеряв сознание, навалился на меня всем весом.

– Помогите! Помогите! – закричала я. – Здесь нужен врач! Немедленно! Человеку плохо!

Я не боялась быть пойманной на месте преступления, потому что знала, что яд, которым я воспользовалась, убивал человека, оставляя запутанную и сложную картину поражения. Врачи, пусть даже самые опытные, при вскрытии могли поставить любой диагноз – от холеры до сифилиса, так как синтезированный мною яд поражал нервную систему, разрушал слизистые оболочки и размягчал кости.

Однако, чтобы не попасть под подозрение, мне пришлось симулировать боли в животе и соврать о страшном головокружении и тошноте. Приехавшим врачам оставалось только констатировать смерть Богданова (к тому времени его уже нашли) и Жукова, который умер, не приходя в сознание. Меня же положили на носилки и понесли в карету скорой помощи.

– Батюшки! – запричитал Осип, увидев меня. – И чем же они накормили вас, злодеи? Разве позволил бы прежний хозяин, чтобы на его кухне творился такой кавардак? Когда это было, чтобы два человека умерли от еды, а в третьем еле душа теплилась…

– Подождите, – тихо попросила я медработников, – мне нужно сказать пару слов этому человеку… Осип, подойди!

– Катерина Алексеевна, да как же вы, – смахивая слезу с морщинистой щеки, проговорил пожилой мужчина. – Где же справедливость?

– Она есть, Осип, есть, – похлопав его по руке, отозвалась я. – И правосудие только что свершилось. Ты не волнуйся за меня. Со мной-то все в порядке… Жаль, что не свидимся более.

– Ох, не говорите так, Катерина Алексеевна, – отмахнулся от меня Осип, – беду накличете.

В ответ я только улыбнулась. Меня вынесли из ресторана и положили в машину.

– Как вы себя чувствуете? – спросила меня медсестра.

– По крайней мере, хуже не стало, но тошнота и головокружение остались.

– Вам еще повезло. Легко отделались.

– А что случилось? Неужели?.. – Я сделала паузу, чтобы услышать ответ, которого жаждала моя душа.

– Ваши-то спутники… Вот кому не повезло. И чем только кормят в этих столовых?

– Так что с ними случилось? Не пугайте!.. – Я приподнялась на локтях.

– А чего пугать-то? Тут и так все ясно: померли они. Вот и весь сказ.

Со стоном я опустилась на носилки и, закрыв глаза, отвернулась к стенке. Я очень боялась, что медсестра увидит отражение внутреннего довольства на моем лице и заметит сияющий блеск глаз, ибо скрыть свое торжество я уже не могла. Слишком многое мне пришлось вытерпеть за последние дни, играя чужую роль, ради этих двух слов – «померли они».

Жан-Жак Руссо как-то сказал: «Первая награда справедливости – это сознание, что справедливо поступили». В ту пору я так и считала. Отомстив убийцам первого мужа, я чувствовала себя орудием в руках Господа. Правда, я не почувствовала удовлетворения, так как моя миссия еще не была выполнена до конца: в Париже меня ждал главный враг. Хитрый, страшный и беспощадный!