Известие о том, что Лаврентий Жуков испытывает ко мне какие-то чувства, вначале позабавило меня, но потом, подумав, я поняла, что его неравнодушие может усложнить дело. Подсыпать яд незаметно, да еще и в людном месте, в ресторане, и так задача не из легких. А тут еще и неотрывное внимание пары влюбленных глаз. Мне нужно было время, чтобы поразмыслить. Той ночью я не сомкнула глаз. И не потому, что не хотела спать или не устала. Наоборот, я буквально валилась с ног. Но, увы, гнетущие мысли не давали мне покоя. Я вскакивала с кровати и начинала расхаживать по комнате, вслед за тем опять ложилась, потом вновь вставала. «Мне следует найти способ их убрать», – как заклинание повторяла я снова и снова. С этими неотвязными думами я встретила рассвет. К полудню решение было найдено…

– Ингрид, какая-то ты сегодня бледная, – поприветствовав меня, заметил Петр. – Уж не заболела ли?

– Нет, я имею много работы, – пояснила я. – Все утро.

– Ну, так нельзя, – возмутился мой собеседник. – Все, сегодня больше никакой работы, только отдых. А я уж постараюсь. Пойдем!

– Куда? Куда мы идем?

– Туда, куда глаза глядят, – рассмеялся Петр. – Да шучу! Хорошая ты женщина, Ингрид, вот только с чувством юмора у тебя как-то не очень. Ладно, ничего, привыкнешь! А если что, то и научить можем.

Мы вышли из «Метрополя» и остановились возле дверей. Погода на улице стояла превосходная. Кто бы мог подумать, что еще несколько дней назад в Москве шел снег с дождем. А сейчас дул теплый ветерок, и ясное солнце ласкало людей своими лучами, согревая и вселяя надежду. Я невольно улыбнулась.

– Ну наконец-то, – подмигнув мне, произнес Богданов. – Наконец ты повеселела. А я уж и не чаял увидеть на твоем личике радость.

– Весна придает мне сил.

Я старалась держаться как можно непринужденнее, чтобы мой спутник не заподозрил неладное. Но вместе с тем я продолжала прорабатывать в голове свой план действий. У меня не было права на ошибку, потому что любой промах стоил бы мне жизни.

– Хорошо… Куда мы идем? – спросила я спутника.

– Вначале хочу показать тебе выставку современной скульптуры. Там можно увидеть работы молодых прогрессивных мастеров. Ты обязательно должна отразить в статье, что культура новой России превосходит по своей идейности старорежимные упаднические настроения.

«Господи, – вздохнула я, – ну вот за что я должна слушать весь этот бред?» Тем не менее другого выбора у меня не было, и я покорно проследовала за Богдановым в Государственный исторический музей[41].

Я хорошо знала этот музей и любила его. Сколько незабываемых часов я провела в нем вместе с отцом. Какими яркими остались воспоминания тех счастливых дней!

Подходя к зданию, воздвигнутому по указу Александра III «во славу вековой жизни русского народа», я ощущала небольшое волнение. На мгновение мне почудилось, что я все та же девчушка, которую папа ведет на экскурсию в музей. Ах, как мне захотелось хоть на минуточку оказаться в том беззаботном времени! Я помню, что тогда меня поражали и здание, построенное в псевдорусском стиле, популярном во второй половине XIX века в России, и сама экспозиция.

Изначально создатели музея хотели собрать под одной крышей исторические реликвии русской земли, от времен язычества и начала христианства до Нового времени. Однако когда музей перешел в ведение городских властей, то от первоначальной идеи пришлось отказаться, так как немало внимания решили уделить истории правящей династии: при входе в музей посетители видели генеалогическое древо Императорской семьи, состоящее из шестидесяти восьми портретов, и лишь потом начиналась основная экспозиция. К 1917 году музей собрал большую коллекцию древностей, постоянно пополнявшуюся из коллекций Московского и Русского археологических обществ, Московского университета и путем частных пожертвований. Чего там только не было: археологические находки и старинные книги, произведения ювелирного искусства и живописные полотна, иконы и предметы старинного быта; всего не перечесть.

Но все изменилось с приходом новой власти.

– Ну вот, смотри! – войдя в здание музея, сделал приглашающий жест Богданов. – Во как буржуи использовали денежки, заработанные эксплуатацией рабочих и крестьян. Я рад, что мы восстановили справедливость!

– Это есть очень красиво, – сухо отозвалась я, внутренне закипая. – Это есть искусство. Искусство дает нам крылья, и я думаю, только оно может дать покой и удовлетворение.

– А народу тогда жрать нечего было, – буркнул Петр, хмуро поглядев на меня, – с голоду пухли. А тут такие хоромы. По мне, так надо было выбросить все черепушки к чертовой матери и отдать помещение под фабрику или завод. Больше пользы было бы.

– Но мы должны знать историю своего народа. Мы не иметь будущее без нее.

– Как так? – насупился Петро.

– История учит нас не совершать новые ошибки. Она развивается… как это сказать по-русски… по спирали, и все, что есть сейчас, быть и в прошлом. Например, Великая французская революция 1789 года. Сколько бед и разочарований принес переворот. Мы должны знать прошлое очень хорошо, чтобы не повторять ошибок, которые люди до нас совершили.

– Не знаю, не читал о той революции… Я вообще читать не люблю.

«Как и многие нынешние руководители масс. Вот почему большевистской пропаганде так легко удалось овладеть умами безграмотных людей».

– Да вообще, ни к чему нам старорежимное наследие, – подытожил Богданов. – Я так считаю.

– Я не понимаю вас… А Пушкин? А Некрасов? Я могу ошибаться, но ваш лидер любил этих поэтов. А Лев Толстой? Вспомните, что Ленин говорил о нем!

– Что-то припоминаю, – поморщился Петр, – в газете читал вроде… Статья была «Лев Толстой как зеркало русской революции».

– Да, правильно.

– Ну да, точно. Ильич еще говорил, что искусство – это средство агитации, поэтому очень кино уважал. Кстати, я тоже. Сходим потом в кино? Уверен, ты еще не смотрела фильм «Броненосец «Потемкин».

– Хорошо, – равнодушно отозвалась я.

Мы прошли несколько залов, но поскольку Богданов не проявлял интереса к старым экспонатам, а я не особенно жаловала новые, то вскоре мы покинули выставку. Увы, для меня музей потерял былую магию. После революции экспозиция была приспособлена к новым идеологическим задачам и переориентирована на коммунистическую пропаганду, поэтому большого интереса она у меня не вызвала.

Впрочем, как и знаменитая кинолента. Нет, фильм был снят великолепно. Немногие фильмы из тех, что мне довелось посмотреть в Париже, могли сравниться с ним. Безусловно, фильм стал новым словом в кинематографе, а работа сценаристов и режиссера была гениальной. Сцена расправы на лестнице, к примеру, получилась настолько правдоподобной, что многие стали считать, что этот трагический эпизод на самом деле имел место. В целом кинолента полностью отвечала революционному духу того времени, однако агитационно-пропагандистские элементы не смогли найти во мне отклика.

– И как тебе фильм? – спросил у меня Богданов, когда мы сели в машину. – Какая мощь, какая сила – кино! Ты видела лица людей во время просмотра? Они плакали, они кляли угнетателей, под гнетом которых они были столько времени. Скажи им сейчас встать на защиту страны – так каждый… именно каждый возьмет винтовку и пойдет в бой.

– Да, я наблюдала за людьми, – ответила я.

«Какой-то массовый психоз. В этом Ленин был прав, когда говорил, что из всех искусств для большевиков важнейшим является кино. Массовое оболванивание народа».

– И это все? – удивился Петр. – Все, что ты можешь сказать? Мне казалось, что фильм должен произвести на тебя большое впечатление.

– Произвел, он понравился, – заверила я спутника. – Возможно, я поняла не все, поэтому…

– Ладно, обсудим это дело чуть позже, – прервал меня спутник. – Сразу видно, что ты не особо веришь в идеалы революции, так как пока еще твой взгляд замутнен капиталистическими ценностями. Но ничего, со временем твое мировоззрение поменяется. Для этого полезно приезжать в Москву чаще, да и в другие города Страны Советов тоже: смотреть, наблюдать и затем писать правду о великом народе, который борется за свободу и справедливость. Живущие за границей люди, прочитав твою статью, захотят скинуть оковы и пойти вслед за нами. За правое дело!

«Да не дай Бог, – подумала я, покосившись на Богданова. – Чтобы брат пошел на брата… Сколько же уже было гражданских войн за всю историю человечества? Сколько людей сгинуло в них? Господи! Когда же мы наконец поймем, что создавать лучше, чем разрушать?»

Мы расстались неподалеку от гостиницы. Мне нужно было переодеться и подготовиться к последнему акту трагедии, а у Петра возникли какие-то срочные дела. Меня насторожило это известие, поэтому я решила вести себя крайне осторожно. «А вдруг он обо всем догадался? А может, ему стало известно о смерти Аничкова?» – искоса поглядывая на мужчину, размышляла я.

– Ингрид, я отъеду, – на прощание сказал мне Богданов, – а через полтора-два часа заеду за тобой. Добро?

– Что-то случилось?

– Нет, все в порядке. Надо навестить кое-кого, – ответил Богданов, пожав мне руку. – Увидимся!

Пообещав не опаздывать, я поднялась к себе в номер. Подойдя к зеркалу, я посмотрела на свое отражение. На меня смотрел чужой человек: жесткий, бездушный, безапелляционный. Но как бы страшно мне ни было, другого выхода не оставалось. Следовало завершить дело, и сделать это как можно скорее. Завтра-послезавтра они узнают о смерти своего товарища, и тогда… Вряд ли они сопоставят мое появление в их жизни с внезапной кончиной Аничкова, тем более что старик и в самом деле был слаб, но кто знает. Не стоило рисковать. В противном случае Жуков и Богданов станут очень подозрительными, и тогда к ним будет не подобраться. Что ж, значит, так: ЭТО должно произойти сегодня. День рождения станет для Жукова и днем смерти.

– Куда мы направляемся? – спросила я Петра, садясь в машину.

– В один из самых лучших ресторанов Москвы. Для тебя – только самое лучшее! Ты же наш гость.

Подъехав к зданию, машина остановилась.

– Вот мы и на месте, – весело проговорил мой спутник. – Пошли, а то Лаврушка уже, наверное, заждался. Того и гляди ревновать начнет.

Выйдя из машины и оглядевшись, я остолбенела: мы прибыли в тот самый ресторан, который мы часто посещали с Николя до нашего отъезда в Петроград. И вот теперь я вновь стояла напротив входа в «Прагу» и не верила своим глазам. «Это судьба, не иначе, – подумалось мне. – А вдруг не судьба? Слишком уж много совпадений. Неужели они обо всем догадались? Что же делать? Бежать? Но куда?.. Ладно, будь что будет». Я уже хотела проследовать за Богдановым, как меня охватила новая тревога. «А вдруг здесь работает кто-нибудь из старого персонала? А что, если они узнают меня? Если выдадут? Тогда мне точно не избежать ареста. Дьявол!»

– Ну, ты чего стоишь? – окликнул меня Петр, стоя в дверях. – Ты сомневаешься, что это лучший ресторан Москвы? Поверь мне. Пусть тебя не смущает название. Сейчас это столовая «Моссельпрома», хотя раньше тут находился ресторан «Прага». Товарищ Семенов мне рассказывал, что тут подавали вкуснейшие фирменные расстегаи… ну, такие пирожки толщиной в три пальца с шикарной начинкой – осетрина пополам с белугой. А подавались они на тарелке, на которой золотыми буквами было выведено: «Привет от Тарарыкина». Чего тут только не было! Даже зимний сад. Во как!

– Та…ра…рыкин? Кто есть он?

– Хозяин тогдашний… После революции ресторан приказал долго жить… национализировали его… ну, закрылся он, в общем. А позднее в здании размещались и Высшие драматические курсы, и магазин Торгсин, и книжный магазин, и даже библиотека. Кстати, она осталась на втором этаже до сих пор. Можем как-нибудь сходить, если захочешь.

– Когда он стал рестораном опять?

– Года два назад… И поверь мне, здесь собрались самые лучшие повара Москвы.

«По крайней мере, если коммунисты ничего не разрушили и ресторан по-прежнему разделен на небольшие кабинеты, то тогда мне будет намного проще незаметно добавить яд в пищу или в напитки. Бог даст, и я не встречу здесь никого, кто сможет опознать меня». Но судьбе было угодно в очередной раз посмеяться надо мной. Едва мы подошли к двери, как она открылась и навстречу нам вышел коренастый мужчина, одетый в форму швейцара. Слегка поклонившись, он жестом пригласил нас войти внутрь. Я замерла на месте: это был Осип, бывший метрдотель ресторана «Прага».

– Ингрид, ты чего остановилась? Проходи! – вновь позвал меня Петр. – Не робей!

Я бросила быстрый взгляд на швейцара и поспешила за своим врагом. Тем не менее, пройдя несколько метров, я все-таки остановилась и обернулась. Осип смотрел мне вслед с плохо скрываемым удивлением и любопытством. «Я пропала», – подумала я, проходя в зал.

Так называемая столовая «Моссельпрома» мало походила на обычную столовую. По сути, она так и осталась рестораном, только сменила название и отчасти обстановку. Не было уже прежнего шика, лоска и той изысканности, что снискала ресторану славу. В старые времена внутреннее пространство было разбито на пятнадцать небольших залов-кабинетов, оформленных в разных стилях и украшенных зеркалами, лепниной и бронзой. Залы были настолько чудесно спланированы, что каждый мог найти себе уютный уголок. Мне особенно нравился зимний сад, в котором мы не раз сидели в теплые вечера, ведя задушевную беседу и наслаждаясь прекрасным видом на Москву и замечательной кухней. «Прагу» посещал весь цвет творческой и научной интеллигенции: Шаляпин, Бунин, крупнейший московский издатель Сытин. Конечно, были и просто богатые люди, понимавшие, что этот ресторан – не место для разухабистых застолий. Показать купеческий шик можно было в других местах, попроще.

Теперь же от былой роскоши остались только причудливые светильники и многоярусные люстры из чешского хрусталя. Публика, да и сама атмосфера ресторана стали другими.

– Ну вот вы наконец, – вставая из-за стола, проговорил Лаврентий. – Присаживайтесь!

– Извини, задержались, – поздоровавшись с ним, ответил Петро. – Пришлось уговаривать Ингрид прийти сюда.

– Вы не хотели приезжать? – вопросительно поглядев на меня, спросил Жуков.

– О нет, нет! Я была смущена названием. Я боялась, что имею платье неправильное.

– Вы хорошо выглядите, – выдавил из себя Лаврентий, оглядев меня с головы до ног.

И вправду, в тот вечер я превзошла саму себя. Сняв летнее пальто, я предстала перед мужчинами в легком блестящем черном шелковом платье без рукавов, с глубоким декольте и низкой талией, поверх которого было наброшено боа из перьев.

– Согласен с ним, хотя лично я считаю, что кружева, украшения и прочая мишура – лишь буржуазная отрыжка. Нашим женщинам кольца, серьги и все остальное ни к чему.

– Я не понимаю, почему это есть плохо? – с изумлением посмотрев на Богданова, поинтересовалась я. – Нехорошо, когда рядом с вами есть красивая женщина?

– Мода, украшения, богатые безделушки чужды простому советскому человеку. Сколько богатеи тратили народных денег на побрякушки своим бабам? Кучу!

– Но женщина должна оставаться женщиной, – не согласилась я с такой точкой зрения. – Красивая женщина есть рай для глаз.

– В капиталистическом загнивающем мире, – ответил Лаврентий. – В нашем свободном Советском государстве женщины – это прежде всего наши товарищи, строители социализма. Наша женщина уравнена в правах с мужчиной. Для нее открыты двери во все отрасли труда.

– Я думала, что главная задача женщины – быть матерью.

– Совершенно верно: советская женщина не освобождена от той великой и почетной обязанности, которой наделила ее природа. Она – мать, поэтому должна рожать.

– Хорошо… но тогда я не понимаю вас. Женщина должна быть красивой, чтобы привлекать мужчину. Если она будет страшной, толстой, неухоженной, мужчина не смотрит на нее… О, я есть неловкая, – уронив на себя кусок осетрины, сказала я. – Я покинуть вас на минуту!

Разумеется, кусок рыбы неспроста упал на мое платье. Мне необходимо было переговорить с бывшим метрдотелем, который, как мне показалось, все же узнал меня.

– Осип, дорогой, – подбежав к нему, быстро проговорила я. – Умоляю, не выдавай.

– А я все гадаю: вы это или нет… Катерина Алексеевна, не волнуйтесь, я – могила… Как же я рад видеть вас в добром здравии. Многие из гостей «Праги» сгинули: кто за границу подался, кого арестовали и сослали, кого и вовсе убили. Я сам еле жив остался: помогли добрые люди. А ваш-то муж жив или как? Не видел я его с момента вашей свадьбы.

– Убили его, Осип, – опустив голову, отозвалась я. – Вот те самые ироды, с которыми я сегодня пришла, и расстреляли его.

– Батюшки! – Пожилой мужчина испуганно поглядел на меня. – А вы с ними? Как такое возможно? И почему один из них назвал вас Ингрид? Имя-то меня и смутило.

– Я инкогнито здесь, Осип, – шепотом произнесла я. – Потому и прошу не выдавать, что хочу призвать к ответу негодяев, лишивших жизни невинного человека.

– Голубушка, будьте покойны: тайну сохраню. А ежели какая-то подмога нужна, то только скажите. Все для вас сделаю. Доброту вашу и вашего мужа век не забуду, дочка до сих пор вспоминает вас. Ежели б не вы, то ее давно и на свете не было б.

– Да будет, – потрепав его по плечу, отозвалась я. – Люди должны помогать друг другу. В Библии сказано: «Признавайтесь друг пред другом в проступках и молитесь друг за друга», а еще: «Возлюби ближнего твоего, как самого себя».

– Да хранит вас Господь, Катерина Алексеевна… так что сделать-то нужно?

– Ничего, просто молчи… Я все сама. Договорились?

– Не сомневайтесь во мне! – поклялся Осип, перекрестившись.

Улыбнувшись, я направилась в дамскую комнату.

– У вас все хорошо? – спросил меня Лаврентий, когда я вернулась за стол. – Мы уже не знали, что и думать.

– Да, я есть хорошо. Платье было мокрое, я сушила его, – со смущенной улыбкой откликнулась я. – Я знаю, вы имеете день рождения сегодня. Я хотела поздравить вас и пожелать всего лучшего.

– Спасибо, но я никогда не отмечаю его, – выпив водки, отозвался Жуков. – Мамане и бате было не до праздников, вкалывали много. Вот и не приучен.

– Да чему радоваться? – поддержал его Петро. – Только года прибавляются, и все. Лишний повод, чтобы выпить? Так можно и без повода, не так ли, Лаврушка? И неважно что: вино, водка. Все едино!

– «Вино запрещено, но есть четыре “но”: смотря кто, с кем, когда и в меру ль пьет вино. При соблюдении сих четырех условий – всем здраво…мысля…щим вино разрешено!» – процитировала я Омара Хайяма.

– Ух ты! – восхищенно вымолвил Богданов. – А кто стих-то написал? Кто-то из заграничных поэтов-эмигрантов, видимо? Умеют, собаки, писать.

– Нет, это есть персидский философ, математик, астроном и поэт. Он жил в одиннадцатом – двенадцатом веках.

– А-а, – протянул Петро, – понятно. Старье, значит. Ни тебе идеологии, ни сознательности. Только и мог, что о вине писать. Алкоголиком, видать, был.

– Нет, поэт написал много трудов на разные темы.

– А про социализм, коммунизм что-нибудь есть? – вмешался в разговор Жуков.

– Нет, ученый говорил о мудрости, о жизни, о любви. Тогда люди не думать о революции.

– Плохо. Всю жизнь народ эксплуатировали, а он, чудак-человек, – о жизни. О богатеях, которые угнетают людей, написать нелишне было бы, и о нищих, которые света белого не видели, горбатясь на иродов. Теперь же все изменится! Мы построим новый мир, в котором не будет места вражеским элементам, мы уничтожим все старое и построим светлое будущее.

«Как на митинге», – подумалось мне. Признаться, мне уже порядком надоели подобные разговоры; тем не менее ничего другого не оставалось, как только поддерживать беседу, ожидая подходящего момента. А он все не наступал и не наступал…

– Петро сказал, что вы интересуетесь политикой, – сменил тему Жуков. – А что именно вас интересует?

– О нет. Я не говорила об этом никогда. Но я интересуюсь жизнью вашего государства. Я хочу рассказать читателям о реальных событиях, о людях. Мы слышим много лжи, которую распространяют бежавшие из России… эмигранты. Вот поэтому я здесь. Хочу увидеть все своими глазами… Вот скажите, неужели вы не имеете в стране безработицу и люди не голодают? Как вы смогли за девять лет добиться fortschritt… успеха, нет, не так… про…гресса? Поделитесь!

– Ну, – почесал затылок Богданов, – у нас не все так гладко, как хотелось бы… разумеется, пока! Есть… есть еще вражеские элементы, пытающиеся раскачать общество, чтобы вернуть старый режим. А вообще, в Москве живут около восьми тысяч нищих и беспризорников. В январе была перепись населения, вот и открылось, что многим не только есть нечего, но и жить негде. Поэтому мы упорно работаем над тем, чтобы у каждого из них была крыша над головой.

– И как это происходит? Каким образом вы решать проблему?

– Мы национализируем дома, закрываем монастыри. В них и расселяем людей.

– Я читала в газете, что в апреле вы имели волнения и недовольства среди рабочих. Почему? Что есть причина?

– Да все из-за сокращений на предприятиях и слухов, которые распустила контра. Многие из них занимаются спекуляцией, скупают товар, а следом втридорога продают рабочим.

– На самом деле в сокращениях есть большой плюс, – перебил друга Лаврентий. – Рабочие, боясь потерять работу, трудятся упорнее, стараются улучшить качество продукции. Все на пользу нашему государству.

– Вы не боитесь, что недовольство подтолкнет их делать новую революцию? – внезапно задала вопрос я.

Жуков и Богданов переглянулись и дружно рассмеялись.

– Так мы же не умирающая власть, которая бьется в конвульсиях, дорогуша, – лукаво посмотрев на меня, ответил Петро. – Мы – мощь, мы – сокрушительная сила. Кто посмеет встать у нас на пути?

В этом Богданов был прав. Авторитаризм большевиков играл огромную роль в жизни общества. Новая власть действовала четко, быстро и радикально. Она проводила экономические и социальные реформы, не оглядываясь ни на кого. Вот чего не хватило когда-то Керенскому и его правительству. Играя роль высшего арбитра, когда добром, когда силой, правительство смогло разрешить многие социальные противоречия. Партия большевиков стала той опорой, вокруг которой сплотились огромные массы обездоленных и недовольных. Но власть протягивала руку не всем: только тем, кто послушно шел за ней. Эти люди становились марионетками в умелых руках агитаторов-коммунистов. Те, кто не хотел подчиняться, были либо убиты, либо изгнаны из отечества.

Вот какие мысли стали зарождаться у меня спустя пять дней после приезда на родину. Поначалу меня скорее изумляло происходящее вокруг, но чуть погодя мне стало жутко. Я видела, как Красный дракон постепенно набирает мощь, которую в скором времени неизбежно захочет обрушить на мирно дремлющую патриархальную Европу. Не зря же то в Бессарабии, то в Польше, то в Болгарии рабочие и крестьяне, не без участия большевиков, поднимали восстания против правительства.

– Ингрид, о чем ты задумалась? – вдруг услышала я.

Вздрогнув, я подняла взгляд на Богданова.

– Я… Ни о чем. Прошу прощения. – Я слегка улыбнулась. – Музыка… я слушаю ее. Оркестр играет хорошо.

– Ладно, голубки, я оставлю вас ненадолго. Мать природа, так сказать, позвала, – рассмеялся Петр и вышел из-за стола.

И тут я поняла, что настало время действовать; другого случая могло и не представиться.