«Перейдя Рубикон, я осознавала, что обратной дороги не будет. Мне предстояло пройти предначертанный путь – таково было мое предназначение. Именно для этого я выжила, я выстояла, я прошла через годы лишений, голода и страха. Мне предстояло стать орудием возмездия, пусть даже ценой собственной жизни.

Итак, я стала любовницей убийцы моего первого мужа. Было ли мне совестно перед Ренардом из-за того, что я обманула его доверие? Да, не проходило ни дня, когда бы я не сожалела о произошедшем. Стыд снедал меня, поэтому я постепенно стала отдаляться от мужа. Вначале он ничего не понял, да и политическая ситуация в Европе начала ухудшаться, и Тюренн полностью окунулся в работу. Но потом… да и потом муж так ничего и не заподозрил».

Комиссар продолжал читать повествование графини, все глубже и глубже погружаясь в обстоятельства дела.

– Так, стоп, – оторвавшись от блокнота, проговорил Вилар вслух. – Значит, убитая не допускает мысли ни о подозрениях мужа, ни о слежке с его стороны. Возможно, так оно и было на самом деле. Граф не догадывался ни о чем. Вместе с тем укрыться от посторонних глаз здесь, в Париже, не так-то просто. В любом случае частое появление на публике в сопровождении русского разведчика могло породить толки, сплетни, которые не могли не долететь до ушей Тюренна. И тогда он нанял частного детектива, установившего связь между графиней и товарищем Семеновым. И тут, конечно, в нем взыграла кровь: как же его, графа, променяли на какого-то le clochard[34]. Что ж, обманутого мужа можно понять. Кому понравится быть le cocu[35].

Комиссар отложил дневник и поднял трубку телефона:

– Дидье, ты? Сделай для меня кое-что… Обзвони все конторы, занимающиеся частным сыском. Что-то мне подсказывает, что наш муженек нанял сыщика, чтобы следить за своей женой.

– У вас есть доказательства, шеф?

– Нет… пока нет. Но зато есть подтверждение того, что графиня все-таки изменяла мужу.

– Да вы что! Откуда вы узнали, если не секрет?

– Только благодаря тебе, точнее, твоему яблоку, будь оно неладно.

– Что-то я не пойму вас, – растерялся инспектор на другом конце провода. – При чем тут я и яблоко?

– Ну как при чем? Это же ты, вечно жующей человек, нашел тот тайник, доставая треклятое яблоко из-под кровати… ну, дневник графини! Какой ты несообразительный!

– А-а, – протянул Дидье, наконец-то осознавший, о чем идет речь. – Прямо так и сказали бы, шеф… Неужели она призналась?

– Да, признание графини записано и может послужить доказательством виновности графа Тюренна.

– Так чего тянуть резину? Давайте сообщим об этом префекту.

– Нет, – не согласился Вилар. – Не будем торопиться. У меня есть еще время, чтобы дочитать записи графини.

– Да для чего читать заметки томной дамы, изливающей душу?

– Я бы не был столь категоричен, – хмыкнул комиссар.

– Шеф, я не узнаю вас, – удивился Дидье. – Неужели вы читаете дневник с удовольствием? Признаться, я не ожидал от вас подобного.

– Пока сам не прочтешь, не поймешь.

– Ой, вот только не заставляйте меня читать эти бредни, господин комиссар, – взмолился Дидье. – Пожалейте меня, пожалуйста.

– Тогда не осуждай других, мой мальчик… Так, за работу, нечего тут разглагольствовать… Обзвони все конторы… Хотя вот о чем я сейчас подумал. Вероятней всего, граф назвал вымышленное имя, поэтому сделай так: возьми пару полицейских и обойдите детективов. Так будет вернее. Фотография графа у тебя есть. Действуй!

– Слушаюсь, шеф.

– И доложи мне о результатах незамедлительно.

– Есть, господин комиссар!

Повесив трубку, Вилар взял бокал вина (жена все же положила бутылку его любимого вина вместе с пирогом и ветчиной) и сделал несколько глотков. Как же он устал! Раньше сутками не спал, и все сходило с рук. А сейчас?

– Не пора ли на покой? – пробормотал он, опять беря в руки дневник Екатерины Сергеевны.

«Несмотря на то что Семенов был увлечен мною (бесспорно, его грела мысль, что он уломал и уложил в постель даму из высшего света), я долго не могла добиться нужного результата. Сергей был подозрителен и всегда настороже, даже во время любовных игр, не доверяя никому, даже самому себе, – так мне порой казалось. Пил мой враг умеренно, по крайней мере, в обществе и при мне. Старался больше слушать, нежели говорить. В Париже в то время стало неспокойно. Ходили слухи о том, что великий князь Николай Николаевич-младший[36], приехавший с юга Франции и поселившийся в замке Шуаньи, что в двадцати километрах от города, принял общее руководство русской военной организацией – Русским общевоинским союзом (РОВС). Эта новость дала надежду тем, кто мечтал вернуться в родную Россию не раскаявшимся врагом советской власти (так делали некоторые люди, и их на родине ждали арест, ссылка или даже расстрел), а триумфаторами. Среди некоторых групп эмигрантов великий князь считался даже претендентом на российский престол как самый старший представитель династии.

– Какая жалость, что ты не поддерживаешь отношений с эмигрантами, – сказал как-то Сергей, сидя на кровати в дешевом номере одной из гостиниц в районе Булонь-Бианкур.

Вне всякого сомнения, встречаться в людных местах в центре Парижа мы не могли, потому что благодаря мужу я стала заметной фигурой в обществе. Здесь же, в рабочей коммуне, меня никто не знал и я не опасалась быть узнанной.

– Это еще почему? – одеваясь, спросила я, втайне взбешенная тем, что мне приходится делить ложе с человеком, на руках которого была кровь моего Николя.

– Ну как почему? Глупая! Через тебя я смог бы добывать сведения о заговорах.

– Хм, – злобно посмотрев на него, ответила я, – ты предлагаешь мне работать на советскую разведку?

– Да, а почему нет? – развел руками Семенов. – Ты сообразительна, недурна собой, умеешь расположить к себе людей… Идеальная разведчица. К тому же, если твои данные будут полезны руководству, я смогу ходатайствовать о твоем помиловании.

– Что это значит? – резко обернувшись, спросила я.

– Когда мы вернемся в Россию, то тебя могут арестовать. А если ты принесешь пользу Родине, то тебя простят.

– Кто тебе сказал, что я хочу вернуться домой?

– А разве ты не поедешь со мной?

– Я? Может быть, ты подзабыл, но я в некотором роде замужем.

– Ты называешь мужем того напыщенного гуся? – расхохотался Сергей.

Я была готова убить Семенова за нахальство и самоуверенность.

– Не смеши меня. Да на что он годится? Уверен, что как мужик муженек твой – полное ничтожество. То ли дело мы, русские… тебе же со мной хорошо, детка?

Он буквально набросился на меня, порвав на груди блузку. В ту минуту перед моими глазами возник образ вонючего, побагровевшего от возбуждения и вина человека, который едва не изнасиловал меня тогда, в далеком 1917 году. Но сейчас не было у меня защитницы в лице той бабушки, поэтому насильника ничто не остановило…

На душе было противно и мерзко. Когда все закончилось, я едва сдержалась, чтобы не разрыдаться. Мне казалось, что меня вымарали в грязи, поэтому хотелось убежать, залезть в ванну и смыть с себя скверну.

– Ну как, тебе понравилось? – самодовольно спросил меня Семенов, отдышавшись.

Как же я боялась в тот миг потерять самообладание! Сжав кулаки и закрыв глаза, я сделала глубокий вздох. Затем повернулась к нему и, глядя прямо в глаза, ответила:

– Да, мне нравятся не худосочные интеллигенты, а настоящие сильные мужчины. Мужчины, которые готовы на все: на решительные поступки, на безжалостные действия. Мне нравятся те, которые могут без колебаний убить человека (за дело, бесспорно, и во имя дела!) и не сожалеть об этом деянии…

Чем дальше я говорила, тем сильнее расширялись глаза Семенова. Он был ошеломлен моими словами.

– А ты мог бы убить человека? – как бы невзначай спросила я.

– Я? – с изумлением вымолвил тот. – Ну, были случаи на фронте… Там либо ты, либо тебя. Контра была хитрая, исподтишка норовила тебя пристрелить. Так мы ее перехитрили. Выбили вражину с советских земель. Помню, под Одессой была одна заварушка. Окружили нас да давай из пулеметов строчить. Комиссар наш – ух, умен был… – взял и поджег сушняк. Дыму! Конец лета был, солнце иссушило поля… Как горело! Ветер пожар еще пуще раздувает, да все в сторону белых. Те видят: плохо дело, да давай выскакивать из окопов. Тут мы и положили их! Следом ходили, добивали: кого штыком, кому пулю в голову. Лично я штук двадцать порешил, а под конец одного генерала хлопнул. Живучим, гад, оказался. Пять пуль в него всадил, а он все смотрит на меня да смотрит… Ух, вражина!

Если бы у меня в руках тогда оказался пистолет, я пристрелила бы Семенова без зазрения совести – такой во мне вскипел гнев от услышанного. Но я понимала: если убью его сейчас, то не смогу выведать имена его подельников, бывших с ним в ту злополучную ночь на станции, поэтому только кивала поощрительно.

– Да… какие славные были тогда времена, – растянувшись на кровати, обронил Сергей. – Скучаю по ним.

– Ну-у, – протянула я, почувствовав, что настал именно тот момент, которого я ждала с первой минуты нашей встречи на выставке Шагала, – это война. На войне ты обороняешься, защищая свою жизнь. Иначе сам рискуешь стать жертвой.

– Да, именно так.

– А вот смог бы ты убить человека, находящегося в твоей власти? Человека безоружного, который стоит перед тобой и молит о пощаде?

Семенов как-то странно посмотрел на меня и отвернулся. Он молчал довольно-таки долго. Я уже пожалела о том, что решилась затронуть эту тему. Но затем, откашлявшись, ответил:

– Да уж, детка. Ну и вопросы ты задаешь… Вот уж не ожидал услышать от барышни…

– Так смог бы?.. – перебила его я.

Он повернулся ко мне и, усмехнувшись, проговорил:

– Ну, не буду хвастаться, а был у меня такой случай. Давным-давно… впрочем, как давно? Осенью семнадцатого года. Ну да, все правильно, только-только грянула великая революция.

– И что же произошло тогда? – внутренне холодея, спросила я.

– Возглавлял я тогда небольшой отряд. Бойцы эти сбежали с фронта и маялись без дела. Я их и зацепил. В то время я сам примкнул к Петроградскому совету, почувствовав, куда ветер дует. Вот мы и оказались в ту ночь на станции под Петроградом. Холодный был вечер, морозный. Выпал уже первый снег, зябко было. Спасала только бормотуха, которую одна старуха делала. Шибко мы тяпнули тогда: надо ж было как-то согреться, поджидая поезд…

…Я навсегда запомнила перекошенные физиономии пьяных солдат. Меня до сих пор бросает в дрожь от воспоминаний о них…

– Прибывает поезд на станцию, значит. Отправил я по вагонам моих солдатиков. Приказ у нас был: найти вражеские элементы и обезвредить их. Как сейчас помню, проводник один больно упрямый попался, не хотел пускать в вагон. Так мои ребятушки быстро с ним покончили. Заходим мы в вагон, проверяем документики. Немного погодя смотрю, один интеллигентишка сидит и бабенка с ним рядом. Не понравился он мне сразу! Вроде мужик ничем и не отличался от остальных, но с души от него воротило. Честное слово! Уж больно безразличный, гад… равнодушный вроде такой. Ссадили мы его с поезда, а молодуха его за нами, дуреха, увязалась. Истерику устроила, с кулаками полезла. Ну, пришлось Петро… товарищ мой… ее утихомирить.

– Вы убили ее? – ровным голосом спросила я.

– Во дает, – усмехнулся Семенов. – Что за женщина! Даже голос не дрогнул. А могла бы заохать, заахать, а то, глядишь, и в обморок упасть. Что б я тогда делал? Нюхательной соли-то нет… Эх, тебе точно домой пора. Таких, как ты… ну, со стальными нервами… у нас очень ценят.

– Так убили?

– Да на что? Приложил ее Петро пару раз, она не ты, сразу обмякла.

Трудно передать словами, что творилось у меня на душе. Чем дальше он рассказывал, тем явственнее я вспоминала ту ночь на перроне. От всколыхнувшихся переживаний меня начало знобить.

– Ба! Ты чего это затряслась? Замерзла? – с удивлением посмотрел на меня Сергей. – Давай, я тебя плотнее укрою и принесу горячего чаю.

– Нет-нет, – поспешно отказалась я, боясь, что Семенов потом свернет столь долгожданный разговор. – Одеяла более чем достаточно. Закрой форточку, на улице похолодало. Не лето уж.

– Это точно, – согласился со мной мужчина, прикрыв окно. – Так на чем я остановился?

– Петро… так ты, по-моему, его назвал… ударил пленницу… А что было потом?

– Потом… точно уж не помню, с чего началась потасовка. Помню только наглое, спокойное лицо хлыща, глядевшего на меня. Уф! А глаза? Видела бы ты эти глаза!

«Я видела, я знаю, – подумала я. – Это были самые прекрасные глаза на свете. Боже! Я бы отдала все: свою жизнь, свою душу, – лишь бы увидеть Николя еще хоть разочек краешком глаза».

– Этот уверенный взгляд меня взбесил! Но все ж не мог я при подчиненных взять да и пристрелить его без суда, хоть мне и хотелось, – продолжал наслаждаться воспоминаниями Семенов. – Но помог случай. Не зря-таки он не понравился мне с первого взгляда.

– Что же случилось? – невинным голосом поинтересовалась я.

– Ты представляешь, в подкладке пальто у этой гниды оказались письма, адресованные… ты не поверишь кому!

– Даже не представляю, – пожала плечами я.

– Самому Керенскому! – с торжеством произнес Сергей. – Ты представляешь, что письма значили для революции? Я впоследствии прочел их. Прибудь курьер с ними на неделю раньше, и никакой революции не было бы!

– Почему?

– А тогда провели бы Учредительное собрание и приняли бы необходимые для усмирения народа законы. И уж никто не пошел бы за нами.

«Значит, мы опоздали… опоздали. Прибыли бы вовремя, и ничего такого не случилось бы. Керенский и верные ему люди предотвратили бы катастрофу. Впрочем, не знаю, что было бы дальше, но по крайней мере Николя был бы жив… Мы просто опоздали!»

– О чем ты задумалась?

– Да так… ни о чем. И что произошло с тем… курьером?

– Я убил его, выстрелив в голову, – победоносно проговорил Семенов. – Как сейчас, вижу кровь, которая брызнула во все стороны.

Я застонала, не в силах дальше слушать.

– Что случилось? – насторожился Сергей.

– Все-таки тебе придется принести мне чай… Сделаешь? Никак не могу согреться.

Оставшись одна к комнате, я в бешенстве стала колотить кулаками подушку. Мне необходимо было выплеснуть обуявшую меня ярость. «Ненавижу! Ненавижу!» – раз за разом повторяла я. Немного успокоившись, я привела себя в порядок и стала ожидать Семенова, твердо решив довести расспросы до конца. Он вернулся пару минут спустя. Сделав несколько глотков отвратительно пахнущего чая, я продолжила разговор:

– Ты не чувствовал угрызений совести после убийства?

– Что за странный вопрос? Я убил изменника и предателя.

– А что стало с женой того человека? Вы отпустили ее или…

– Или… Нет, убивать не стали. Эта дура умудрилась удариться головой, когда падала. Отдали ее старухе, чтобы та подлечила молодку.

– А для какой цели?

– Думал, что она что-то знает. Ан не судьба была узнать!

– Женщина умерла?

– Да куда там… сбежала, стерва! Долго потом искали эту тварь; все облазили. Не нашли нигде! Так и сгинула. Может, волки задрали, убегала-то ночью, или в болоте утонула. Да Бог с ней! Нас немного погодя в Петроград… теперь уж в Ленинград… вызвали. Работы там много было. Кто куда попал…

– А ты еще встречался с людьми, бывшими с тобой на перроне? – с замиранием сердца спросила я.

– Разбросало нас: кто в комитет профсоюзов попал, кто в разведку, кто в армию подался.

– Обидно… столько пережили вместе, и вот так расстаться.

– Но почему расстаться? Вот вернусь в Россию, поеду в Москву, повидаемся.

– Да за столько лет уж и фамилий, наверно, не вспомнишь, – игриво поглядев на Семенова, произнесла я.

– Я? – рассмеялся собеседник. – Помню-помню, не боись! Ну… всех, конечно, нет, ты права, а все ж таки самых близких точно не забуду.

– Нет, не помнишь, не помнишь, – продолжала я дразнить его.

– Петр Натанович Богданов, Лаврентий Ильич Жуков и Илья Семенович Ан… Антонов… нет, Анике… тоже не то… Черт! А ведь ты права, начал постепенно забывать. Это все твой Париж! С его ресторанами, кафе, кабаре, театрами, гулянками.

Он начал ругать буржуазию, называя ее эксплуататорами простого народа, и нес еще какую-то чепуху, но я не слушала. Все, что мне было нужно, я уже получила: я узнала имена убийц мужа. С последним могла выйти заминка; впрочем, я была убеждена, что те двое вспомнят своего товарища. Итак, мне предстоял путь домой! Путь в неведомую, новую, страшную Россию.