Chagrin dure toute la vie[37].

Вы спросите, почему я не могла отпустить прошлое? Почему не начала жизнь с чистого листа? Между тем все так и было. До встречи с Семеновым я и не вспоминала о трагедии, когда-то постигшей меня. Боль не уходит со временем: она притупляется. Осознав, что ушедшего не воротишь, я постаралась начать новую жизнь. Вероятно, это была еще одна причина, по которой я предпочитала общаться не с русскими, а с французами. Мои соотечественники вызывали у меня печальные мысли и воспоминания.

Но события той роковой ночи преследовали меня! Возможно, мне следовало поставить точку сразу, в момент встречи на выставке Шагала, и в дальнейшем избегать Семенова, сославшись на мое неприятие всего русского. Но, увидев наглую улыбку и похотливый взгляд мерзавца, решение пришло само: ни он, ни его товарищи не достойны моей пощады.

– Ренард, нам нужно поговорить, – войдя в кабинет мужа, сказала я.

– Катрин, дорогая, я немного занят… Видишь, со мной мсье Курбье, атташе…

– Мне очень жаль прерывать вашу беседу, но это срочно. Я не отниму у тебя много времени.

– Желание женщины – закон, – изрек посетитель, слегка улыбнувшись. – Идите, дорогой граф, я не тороплюсь. Сегодня я полностью в вашем распоряжении.

– Дорогая, что случилось? – спросил меня Ренард, немного раздосадованный тем, что ему пришлось прервать деловую беседу.

– Мне срочно нужно в Москву, – отчеканила я, глядя ему прямо в глаза.

– Куда?..

Еще никогда я не видела на лице мужа подобного изумления – его как обухом по голове ударили. Мои слова произвели на него такое впечатление, что несколько минут он стоял и просто молча смотрел на меня, не веря своим ушам.

– Я надеюсь, ты это не всерьез? – наконец вымолвил он. – Это ведь шутка?

– Нет, отчего же? Я на самом деле намерена съездить в Россию на несколько дней.

– Но для чего? Разве ты не знаешь, как опасно сейчас эмигрантке появляться в России? Как такое вообще могло прийти тебе в голову? – возмутился Ренард. – Тебя тотчас же схватят и арестуют. В лучшем случае сошлют в Сибирь, а в худшем – расстреляют.

– Вот именно поэтому я и обращаюсь к тебе за помощью. Никто не должен знать, что я – русская.

– Интересно, а на каком языке ты собираешься общаться с неграмотным населением России? Те, кто знал французский или какие-либо другие языки, давно живут в Европе или убиты.

– Значит, буду говорить на ломаном русском, словно иностранка.

– Нет, я сойду с тобой с ума, – развел руками муж.

– Пожалуйста, помоги с документами, – подойдя к Ренарду и взяв его за руку, попросила я. – Я же знаю, что ты можешь все.

– Да, я могу, – кивнул он в знак согласия. – Но, как ты считаешь, с каким сердцем я отправлю любимую жену в логово медведя? Пойми, это очень опасно! Кстати, ты так и не сказала, с какой стати тебе необходимо ехать в страну, из которой ты бежала столько лет назад. Не думаю, что встреча с товарищем Семеновым вызвала у тебя ностальгию. Или же я не прав?

– Разумеется, нет, – недовольным тоном проговорила я. – Ностальгия в моем понимании – только желание вернуть себе то, что люди утратили: положение, имя, привилегии. Мое же прошлое умерло. Его больше нет. Я живу лишь настоящим, и все благодаря тебе!

Подойдя к мужу, я обняла его и поцеловала в щеку. Такие проявления нежности были редки с моей стороны, поэтому Ренард сразу понял, что случилось что-то серьезное.

– Ты так и не ответила на вопрос: почему ты так рвешься в Россию, заведомо осознавая всю опасность поездки?

– Все из-за фамильных драгоценностей, которые мне пришлось бросить в Москве, спасаясь бегством. Я взяла несколько украшений, чтобы впоследствии продать их, но у знакомых я оставила бо́льшую часть. Пойми, они очень дороги мне, поскольку напоминают о давно ушедших родных.

Это, конечно, было ложью. Никаких драгоценностей у меня не сохранилось ни здесь, ни в России, только обручальное кольцо Николя, которое я носила на цепочке вместе с нательным крестом. Однако мне нужна была причина, чтобы как-то объяснить мужу столь странное желание – отправиться во враждебную страну, и эта идея была единственной, пришедшей мне в голову.

– Да, но почему ты вспомнила о них только сейчас? – удивленно посмотрев на меня, задал вопрос граф.

– Все дело в том, что мне всегда казалось, будто я навсегда утеряла их, так как с того времени, как я покинула Москву, я ничего не знала о судьбе моих знакомых. Совсем недавно ситуация изменилась. По моей просьбе Сергей Владимирович направил запрос в Москву, и через некоторое время пришел ответ, что они живы и здоровы.

(Естественно, я ни о чем таком не просила Семенова, так как прекрасно понимала, что любая попытка узнать что-то о семье Сонечки может навлечь на них беду. Я решила разузнать о них самостоятельно по приезде в Москву.)

– Ты думаешь, что драгоценности находятся у них? Уверен, что они давно распродали их во время гражданской войны.

– Это невозможно, – покачала головой я. – Ты совсем не знаешь родителей моей подруги. Они не такие.

– Прости, если обидел тебя… Вне всякого сомнения, я не вправе судить о незнакомых мне людях. Но тем не менее… Хорошо. Я помогу тебе. Скажу больше: мы поедем вместе!

– Ты с ума сошел? – запротестовала я. – А если тебя узнают? Не забывай: ты известнейшая персона в Европе. Может представить, какие беды ты навлечешь на наши головы, если большевики признают в тебе их злейшего врага? ЧК не дремлет. Более того, мы вряд ли получим советские визы, потому что я совершенно уверена, что товарищ Марков знает о твоих симпатиях к Российскому общевоинскому союзу, иначе он не подослал бы к тебе шпиона в лице Семенова.

– …О моих симпатиях? – Брови Тюренна удивленно приподнялись. – Почему ты так считаешь?

– Разве не ты сделал добровольное пожертвование в пользу организации? И несомненно, не ты намекнул чехословацкому правительству, что неплохо было бы профинансировать Объединение российских земских и городских деятелей. А Союз младороссов? И неужели Русский рабочий союз возник без твоей поддержки и финансирования? Могу продолжить список.

– Ты преувеличиваешь масштаб моей деятельности, – усмехнулся Ренард, дружелюбно подмигнув мне. – Я не сделал ничего, что могло бы навредить нашим двухсторонним отношениям с Советами, которые, поверь мне, постепенно развиваются.

– Ты – истинный дипломат, – рассмеялась я. – Так что? Ты поможешь мне с визой?

– Скажи, у меня есть хоть малейшая возможность отговорить тебя от безумного поступка? Или ты решила все окончательно и бесповоротно?

– Да, – я твердо кивнула, – так и есть. Ренард, мне нужно съездить, я чувствую это. Прошлое не отпустит меня, если…

– Какое прошлое? – нахмурился граф. – Ты говорила о фамильных драгоценностях.

– Действительно, – спохватилась я, осознав, что чуть не проговорилась. – Когда я говорю о прошлом, то подразумеваю как раз именно их. Они не могут находиться более в чужих руках. Их носила еще моя прапрабабушка. Сокровища моей семьи должны вернуться к законному владельцу.

– Признаться, я не совсем понимаю такого рода сентиментальность, но ты приняла решение, и я уважаю его. Пусть будет так!

– Спасибо, дорогой Ренард, – обняв мужа, сказала я и вышла из комнаты.

Через месяц, подключив все свои связи и каналы, муж достал мне немецкий паспорт на имя Ингрид Лентц. Сев в поезд, идущий до Берлина, я отправилась в путешествие, убившее, как потом оказалось, во мне все человеческое.

Признаться, вначале я даже не знала, что буду делать, каким образом действовать. Мне хотелось просто найти убийц моего Николя и посмотреть им в лицо. Что я рассчитывала увидеть? Не знаю. Возможно, раскаяние, сожаление. Ужасно глупо! И о чем я только думала, собираясь в дорогу! Но по мере приближения к цели путешествия моя заветная мечта превращалась в навязчивую идею; картины прошлого виделись все отчетливее, усиливая гнев и желание отомстить.

В Германии, выдав себя за сотрудницу американского Красного Креста (моей легендой занимался лично Ренард), я присоединилась к делегации Социнтерна, которая через несколько дней должна была отправиться в Москву. Пройдя все необходимые процедуры, в конце апреля мы прибыли в столицу Советского государства.

Что я почувствовала, вновь очутившись дома? Испытывала ли я в душе трепет, идя по знакомым улицам города? Вначале да, не буду лукавить. В конце концов, не из камня же я сделана. Как бы я ни ненавидела Родину, которая не смогла защитить меня, я была рада вновь ступить на родную землю. Оказавшись в Москве, я начала понимать «изменников» (так их называли в квартале Пасси), которые рискнули возвратиться в страну. Мы, русские, не можем жить счастливо без нашей сторонушки.

«Господи, дай увидеть! – молюсь я в часы ночные. – Дай мне еще увидеть – Родную мою Россию, – всплыли у меня в голове строчки из стихотворения Зинаиды Гиппиус, так и не принявшей новую власть. – «Родную мою Россию»… Вот она – Россия: все те же березки, все тот же воздух, все та же земля. Тем не менее это уже не ТА Россия, не та Москва, не та Родина».

И на самом деле, пока нас везли в гостиницу «Метрополь», я убедилась в том, что прежней патриархальной Москвы больше нет. Перенос столицы в Москву сильно изменил жизнь города. Во-первых, стало больше транспорта: трамваи, автобусы, ломовые, легковые извозчики. Встречались даже рокочущие «паккарды» и двухместные мотоциклетки. Во-вторых, я ехала по знакомым улочкам, но названий их не узнавала. Позже я выяснила, что из шестисот центральных улиц города по приказу районных советов переименовали четыреста сорок семь. А ведь через старые названия прослеживалась история Москвы; узнавались черты быта жителей разных районов города, особенности природных ландшафтов и традиции времен застройки. Однако все было изменено на новый лад, отражающий революционный дух времени. Но большевики не остановились на этом. По приказу верхушки новой власти (Ленина, Сталина, Луначарского) сносилось то, что могло напоминать людям о прошлом: церкви, исторические памятники, монументы, воздвигнутые в честь былых властителей. «В соответствии с глобальными идеологическими установками на формирование столицы нового коммунистического мира», – услышала я ответ сопровождающего на мой вопрос о том, зачем же разрушать то, что возводилось много веков назад.

– Вы не думайте, что мы только разрушаем, – продолжил человек, приставленный, чтобы следить за нами. – Завтра вы пройдетесь по городу и увидите новые памятники на месте старья.

– И кто есть изображен на них? – на ломаном русском, чтобы не выдать себя, спросила я.

– Разумеется, выдающиеся деятели, те, кто принес свободу и свет просвещения народу, – с гордостью произнес сопровождающий.

На следующий день, сославшись на головную боль, я отказалась от экскурсии по городу и запланированных на день мероприятий. Вместо этого я отправилась в стол информации, чтобы разыскать тех людей, ради которых и вернулась в Россию.

Петро, или Петра Натановича Богданова, я разыскала очень быстро. Он работал в Комитете сберегательных касс, который подчинялся непосредственно Наркомфину. Когда я шла к нему, я даже не задумывалась о том, что спрошу, что скажу, войдя в кабинет. Я просто хотела видеть ТОГО человека. Мне было интересно, узнает Петро меня или нет. Разглядит ли в изысканно одетой даме ту заплаканную, истерзанную переживаниями женщину?

– Добрый день, Петр Натанович, – войдя в кабинет Богданова, произнесла я.

Услышав акцент, Петро оторвал взгляд от лежавших перед ним бумаг и с любопытством уставился на меня.

– Здрасте… товарищ… госпожа… проходите, – указав мне на стул, растерянно проговорил он. – Чем могу быть полезен?

– Меня звать Ингрид Лентц, я есть журналист газет, которые много говорят о Советском государстве, о революции, о победе большевиков, о новой России. Я хочу узнать больше, поэтому приехать сюда. В Москву.

– Что ж, очень интересно, – не скрывая удивления, ответил Петро, почесав голову. – Но почему я и почему комитет?

– О, я была уже в разных местах. В Наркомате, – утром мне в глаза бросилось это название в газете, – мне советовали взять интервью в Народных ко-мис-са-ри-а-тах, – по слогам проговорила я, – торговля, труд, почта, деньги… финансы. Вот почему я есть здесь.

– Понятно, – весело произнес Петро, – хорошо, что разъяснили. У нас тут не каждый день встретишь такую красавицу да еще иностранку.

«Он меня не узнал, – подумала я, мысленно улыбнувшись. – Смутил мой заграничный лоск».

На самом деле, одетая в легкое пальто, отороченное мехом, под которым были плиссированная юбка, блузка из джерси и стильный кардиган, я очень выделялась на фоне советских женщин. Наряды жительниц новой столицы не поражали разнообразием: кто в кожаном пиджаке и красной косынке, кто в немарком платье или коричневой юбке, поверх которых надето неопределенного цвета пальто или шушун. Однако были и особы, будто сошедшие с обложки «Vogue». Но их в основном можно было повстречать только в вестибюлях дорогих гостиниц или в фешенебельных ресторанах. В основном же люди, пережившие гражданскую войну, были одеты скромно, так как едва сводили концы с концами.

– И что вас, барышня… тьфу, язык не поворачивается, – буркнул Петр Натанович. – Напомните, как звать-величать?

– Что есть величать?

– Зовут-то вас как, говорю, повторите, память у меня после войны не очень, контузия была, – подмигнул мне Петро.

– Ингрид Лентц.

– Да на кой ляд мне твоя фамилия, – рассмеялся мой собеседник. – Лучше скажите, как по батюшке.

– Батюшке? – Я сделала вид, будто не понимаю его.

– Вот дуреха… Как отца звали?

– Карл, – назвала я первое вспомнившееся немецкое имя.

– Ну вот, теперь все понятно. Вашего отца звали так же, как и великого Карла Маркса… Итак, Ингрид Карловна, задавайте вопросы, я отвечу на них… Хотя, может быть, мы поговорим в более уютной обстановке? В ресторане, например.

– Хорошо, но я хочу не терять времени.

– Ладно, у меня у самого времени мало. Завтра первое мая, демонстрация. Кстати, хочу пригласить вас пойти с нами на праздник.

– С нами? Ваши друзья тоже пойти на демон…стра…цию?

– Там будет все руководство Страны Советов. Неужели у вас такого нет? А еще говорят, что мы отсталый народ. Вот и расскажете в своем репортаже о великом празднике. А я вас с моим боевым товарищем познакомлю… Воевали вместе, контру давили, чистили страну от буржуазной заразы.

– А как звать вашего друга? – не удержалась я, но вовремя спохватилась. – Он есть тоже герой революции?

– Ну, героем у нас был комиссар наш, Сергей Владимирович Семенов. Вот кто настоящий герой: отважный, мужественный.

«Низкий, подлый лиходей», – промелькнуло у меня в голове.

– Он тоже мой товарищ и высоко взлетел – в управлении НКГБ работает. Вот бы с кем вам поговорить. Да вот только нет его сейчас в Москве. В Париже уже около года обитает, так сказать, в самом центре осиного гнезда. Если окажетесь там, то непременно побеседуйте с ним.

«Можешь не сомневаться, – мысленно отозвалась я. – Как только покончу с тобой и твоими дружками, дойдет очередь и до него».

– А кто есть ваш товарищ? Он работает с вами? – вслух произнесла я.

– Ну нет. Жуков – человек серьезный. Хотя кто бы мог подумать? Парнишкой совсем несмышленым был в семнадцатом году: худой, курносый, белобрысый, с кудрявой шевелюрой. Да только война ломает людей, коверкает их судьбы.

«Мне ли не знать, – хмыкнула я про себя. – Не будь вас, мы бы жили спокойно с Николя в Париже, как Керенский, работали, растили бы детей».

Мне довелось однажды пересечься с Александром Федоровичем на каком-то рауте, куда мы с графом Тюренном были приглашены в качестве почетных гостей. Когда нас представили, Керенский долго рассматривал меня.

– Мадам, прошу простить меня, но мне кажется, мы встречались с вами раньше… – осторожно начал Александр Федорович, украдкой взглянув на Тюренна, который разговорился с английским послом. – Напомните, пожалуйста!

– Говорите по-русски, пожалуйста. Я прекрасно понимаю вас. – Улыбка едва тронула мои губы.

– Вы – русская? – удивился он. – Давно живете во Франции?

– Примерно столько же, сколько и вы, Александр Федорович. Думаю, если бы меня представили как мадам Аничкову, то ваша память ожила бы быстрей.

– Мадам Аничкова! – воскликнул он, удивленно уставившись на меня. – Я считал, что вы и Николай погибли во время октябрьских событий… Сначала я даже считал его предателем… Подождите! А тогда почему вы – графиня Тюренн? Вы развелись?

– А разве такое было бы возможно? Вы же знаете, КАК я любила мужа, – вспыхнула я. – Николя был убит из-за тех бумаг, которые мы везли вам, Александр Федорович. Я случайно избежала смерти только благодаря Божьей милости. Мы надеялись на вас, а вы бросили страну и народ на произвол судьбы, своими амбициями и непродуманными действиями обрекли миллионы людей на страдания… Николя был предан вам и сердцем, и душой. А вы…

Слезы выступили у меня на глазах.

– Мне очень жаль, графиня, – опустив голову, глухо проговорил Керенский. – Простите меня, если сможете.

Он отошел в сторону, а через некоторое время и вовсе покинул мероприятие. Больше мы не пересекались с бывшим главой Временного правительства, несмотря на то что жили в одном городе. Наши пути разошлись окончательно.

– Теперь он занимает большой пост в Наркомфине, – услышала я голос Петра Натановича, который продолжал рассказывать. – Важной шишкой стал. Ну что, хотите познакомиться с ним? Лаврушка хоть и зануда редкостная, но когда выпьет – рубаха-парень.

– «Лаврушка»? Я не понимаю. Это есть такой лист? – Я притворилась, что не понимаю, о чем говорит собеседник.

– Эх, барышня, барышня. И чему вас только учили? А кстати, как вы выучили русский язык?

– Моя бабушка была русской, она часто пела песни, а я пела вместе с ней. Потом я брала уроки.

– Понятно, – рассмеялся Богданов. – В Москве будете проходить практику… Начнем урок, красавица. Лаврушка – это не лист, так зовут моего друга. Ну, кличка ласковая. А так он – Лаврентий Ильич Жуков. Теперь понятно?

– Спасибо, товарищ Богданов.

– Зачем так официально? – радушно сказал он. – Просто Петро. Меня так друзья кличут. Мы же с вами подружимся? Не так ли?

– Я очень хочу этого, – внимательно посмотрев на врага, отозвалась я.

– Тогда давай договоримся, когда и где мы встретимся, Ингрид… ничего, что я так, по-простому?

– Конечно… Петро, – негромко рассмеялась я.

– Где ты поселилась? Откуда тебя забрать?

– Гостиница «Метрополь», наша делегация живет там.

– Губа не дура!

– Что? – переспросила я.

– Да так, ничего… Ясно, значит, завтра около девяти я заеду за тобой, потом пойдем на Красную площадь. Не была ведь еще там?

– Нет, я приехала только два дня назад и сразу начала работать.

– Ну, нельзя все время работать. Если хочешь узнать всю правду о революции и о новом Советском государстве, о котором мечтают пролетарии всех стран, то ты должна больше общаться с простыми людьми… да-да, так и пиши, – одобрил он, увидев, что я делаю какие-то пометки.

– Хорошо, – кивнула я. – Завтра в девять я буду ждать тебя и… Лаврь…ентия Иль…ича…

– Ой, просто Лаврушку, – перебил меня товарищ Богданов.

– Но мне неудобно называть его так.

– Тебе можно, – отмахнулся Петро. – Он, несмотря на внешнюю суровость, компанейский парень. Правда, только когда пропустит пару-тройку рюмок, но об этом после…

Попрощавшись с ним, я вышла на улицу. Остановившись напротив здания, в котором располагался комитет, я огляделась. «Ну что, с первым пунктом в списке я справилась. Контакт наладила. Все прошло намного лучше, чем я ожидала. Завтра встречусь и со вторым участником расправы. Как бы мне выйти на третьего? Богданов ни словом о нем не обмолвился. Не мешало бы что-то придумать, найти способ заставить их рассказать о той ночи. Впрочем, как направить разговор в нужное русло и не вызвать при этом подозрений? Есть над чем вечером поразмыслить. А пока нужно узнать, что стало с семьей моей дорогой Сонечки. Надеюсь, они в добром здравии. Господи, пожалуйста, сделай так, чтобы у них все было хорошо».

Но Бог остался глух к моим просьбам, несмотря на то что я молилась за них с того дня, как покинула Москву.