В ночь, предшествующую моему отъезду в Париж, в квартире, где я снимала комнату, произошел пожар по вине вечно пьяного соседа. Непотушенная папироса стоила жизни двум его малолетним детям и жене. Сам же он скончался в жутких муках в больнице. Мне повезло гораздо больше: соседи из другой квартиры сумели вызволить меня, отравленную угарным газом, из горящего помещения. Правда, в пожаре погибло все мое имущество: вещи, небольшая сумма денег на дорогу, оставшиеся драгоценности, билет на поезд, а главное, паспорт и виза.

Около недели я провела в больнице: на большее не хватило денег (пришлось продать мамино кольцо, подаренное отцом в день обручения). Из всех драгоценностей у меня осталось только мое обручальное кольцо, которое я носила вместе с крестильным крестиком на цепочке. Но я не могла с ним расстаться; оно напоминало мне о Николя, о несбыточных мечтах и о потерянном счастье.

Выйдя из больницы (добрые люди помогли мне с одеждой), я сразу же направилась в русскую миссию. Больше идти мне было некуда: не осталось ни дома, ни денег, ни вещей, ни документов. Не могу сказать, что меня приняли с распростертыми объятиями. Беженцев с каждым днем все прибывало. Но мне удалось убедить посла, что я – хорошая медицинская сестра (я ведь работала до революции в госпитале), и меня устроили на работу в лазарет, который развернулся при посольстве, пообещав предоставить кров и пищу. Пока это было все, на что я могла рассчитывать.

Так прошло три с половиной года. Из-за того что у меня не было медицинского образования, я выполняла самую грязную работу: перевязывала раненых, обрабатывая гнойные раны, мыла полы и убирала ночные горшки, ассистировала на операциях, когда другие медсестры были заняты. Чего я только не видела за время вынужденного пребывания в Константинополе! А с началом гражданской войны количество беженцев из России увеличилось в разы. С переполненных до отказа кораблей начали поступать почти обезумевшие люди: оборванные, месяцами не мывшиеся, заросшие, вшивые и, естественно, голодные. В лазарете стоял тошнотворный запах гниющих ран и немытых тел. Кругом раздавались стоны и крики, слышались жалобы на боль и плохое содержание. А что мы могли предложить им? Посольство было переполнено, больница тоже.

Как-то раз, выйдя из здания, где располагалась наша миссия, я столкнулась с дамой, плывшей вместе со мной на корабле.

– Вы еще здесь? – удивленно приподняв брови, спросила она, уставившись на меня. – Мне всегда казалось, что вы первая покинете эти края… По-моему, у вас тётя жила в Париже, если мне не изменяет память?

– Так и есть, – вздохнув, отозвалась я, потрепав мальчугана, стоявшего рядом с ней, по голове. – Я должна была уехать еще три года назад, но, увы, непредвиденные обстоятельства заставили меня обратиться за помощью в посольство. Виза и все документы пропали в пожаре, который произошел в квартире, где я снимала комнату.

– Это ужасно! – всплеснув руками, отозвалась дама. – Мы тоже вот только-только получили немецкую визу и через две недели наконец уезжаем из этого скверного места.

– Мадам Волкова, – упав на колени, взмолилась я. – Возьмите меня с собой… в качестве гувернантки для вашего мальчика… Я не буду вам в тягость! Только до Берлина, клянусь. Там я сама позабочусь о себе. Помогите вырваться из этого ада! Прошу вас!

– Я… я не знаю… как скажет муж, – придя в замешательство от моей просьбы, проговорила дама. – Вы же понимаете, что не я решаю.

– Пожалуйста, поговорите с мужем! Очень вас прошу!

– Ну хорошо, – потупив взор, сдалась мадам Волкова. – Я переговорю с ним. Помнится, Серж тепло отзывался о вас… Может быть, он и разрешит присоединиться к нам. Так что если муж согласится, то завтра я дам вам знать. Прощайте!

Это была самая длинная ночь в моей жизни. Решалась вся моя дальнейшая судьба. Наутро я получила записку от господина Волкова, в которой сообщалось, что меня нанимают в гувернантки. Не могу передать радость, охватившую меня. Вновь ожила надежда, что моим кошмарам придет конец.

Неплохое знание немецкого языка помогло без труда получить визу в посольстве Германии (разумеется, не без некоторой суммы денег и поручительства, которое дал господин Волков, нанявший меня на службу). Через две недели, собрав скромные пожитки, я с семейством Волковых покинула негостеприимный Константинополь и окольными путями направилась в Берлин.

Стоит ли рассказывать о моей жизни по прибытии в столицу Германии? Думаю, нет. Мне больно вспоминать об этом. Расставшись на вокзале с семьей, которая помогла мне вырваться из ада, я осталась наедине со своими бедами и проблемами. Но у меня была цель: во что бы то ни стало добраться до Парижа.

Первая берлинская ночь прошла в бараке вместе с крысами, тараканами и бездомными. А наутро, отметившись в русском посольстве, я отправилась искать работу. Кем только я не работала, какие только профессии не сменила, чтобы заработать денег на билет до Парижа. Трудясь по 18 часов в сутки, я думала только об одном – как выжить и вырваться из преисподней.

Через восемь месяцев, получив французскую визу и скопив путем строжайшей экономии нужную сумму, я наконец села в поезд, идущий в город мечты. Господь сжалился надо мной и дал небольшую передышку.

В Париж я прибыла в начале октября и с первых минут поняла, почему меня так тянуло в этот удивительный город, который с наступлением осени стал просто волшебным. Легкий прохладный ветерок, багряные деревья, шуршащие под ногами листья каштанов, василькового цвета небо, прозрачный воздух и чарующий запах кофе, доносящийся из многочисленных кафе, – Париж жил своей, только ему присущей, жизнью. Ему было не до ужасов гражданской войны, не до страданий беженцев, не до голода, от которого миллионами умирали в России. Да, после русской разрухи, дурно пахнущего лазарета в Константинополе и грязного барака в Берлине столица Франции поражала праздничностью и жизнерадостностью.

Найдя через справочное бюро адрес моей родственницы, я пешком направилась к ней. Денег на извозчика или такси у меня не оставалось. Идя по улицам города, рассматривая витрины магазинов, видя модниц в ослепительных туалетах, которые неспешно прогуливались по большим бульварам, я чувствовала себя чужой в этом городе.

Франция к тому времени уже оправилась от войны. Люди наслаждались мирной жизнью, не вспоминая о прошлом и не страшась будущего.

– Клэр, кто пришел? – услышала я недовольный голос, доносившийся из столовой. – Скажи, что мы никого не ждем и не принимаем.

– Вы слышали, что сказала хозяйка? Приходите завтра.

– Но… увы… у меня нет возможности… передайте, пожалуйста, что я по личному делу. Пожалуйста! Я совсем ненадолго.

– Как мне доложить о вас, мадемуазель? – спросила молоденькая девушка, с любопытством разглядывая на меня.

– Екатерина Сергеева, – смутившись, представилась я, – я… из России. Дочь Сергея Николаевича Сергеева.

– Подождите тут, – указала мне горничная на низенькую табуретку, стоявшую возле двери.

Через минуту в прихожую вышла достаточно грузная дама средних лет, одетая в домашнее платье по моде начала двадцатых годов. При ее появлении я немедленно встала и, присев в реверансе, замерла, ожидая ее решения: пустить меня в дом или выгнать на улицу.

– Вот уж никак не ожидала увидеть тебя в Париже, девочка, – по-русски промолвила дама спустя какое-то время. – Что ж, проходи в гостиную. Вероятно, у тебя была веская причина побеспокоить меня.

Холодный прием родственницы был предсказуем. Я предполагала, что она вряд ли обрадуется моему приезду.

– Давно ты покинула Россию, девочка? – начала расспросы родственница, строго посмотрев на меня.

– В декабре семнадцатого года, – тихо проговорила я, не поднимая головы.

Тётиному удивлению не было предела.

– Где же ты была все это время? И как родители могли отпустить тебя одну, без няни или гувернантки? Это недопустимо! Что скажут о тебе в обществе? Я обязательно напишу твоему papa об огрехах в воспитании его единственной дочери. Впрочем, я не удивлена. Твой отец всегда отличался самодурством, а его жена, твоя мать, – глупостью.

– Вы не сможете этого сделать, – впервые за время нашего разговора я подняла голову и посмотрела тёте прямо в глаза.

– Как? Почему? Что произошло? – нахмурилась она.

– Моих родителей уже давно нет в живых, мадам. А няня, которая отправилась вместе со мной на корабле в Константинополь, скончалась у меня на руках во время плавания.

Далее тётя потребовала от меня подробного рассказа о моей жизни, начиная с самого рождения и заканчивая моим прибытием в Париж. Она хотела знать все. Во время повествования о моей нелегкой жизни в России и за границей Наталья Ивановна внимательно слушала меня, не проронив ни звука, не перебивала и ни о чем не спрашивала.

Закончив свою печальную повесть, я замолчала. В комнате повисло молчание, которое нарушал только звук проезжавших под окнами машин. Так мы просидели довольно-таки долго. Я не знала, что мне делать дальше: то ли извиниться за причиненное беспокойство, откланяться и уйти, то ли продолжать сидеть и ждать. Вот только чего?

– Значит, у тебя никого не осталось? – наконец промолвила Наталья Ивановна.

– Кроме вас, никого. Но вы не волнуйтесь, я уже ухожу, – поднимаясь со стула, проронила я.

– Ради чего тогда надо было приходить, если не планировала остаться? – заметила тётя недовольным голосом.

– Но… я же вижу, что вы не рады моему приходу.

– Я не рада тому, что меня не удосужились поставить в известность о постигшем семью кузена несчастье. Меня проигнорировали! Обо мне забыли! Полагаю, это в духе твоего отца.

– Папа никогда не упоминал о вас, простите, – потухшим голосом проговорила я.

– Знаю, – помедлив, отозвалась Наталья Ивановна. – Последняя наша встреча была слишком бурной… Столько скверных слов произнесено… Мы любили друг друга… не как брат и сестра. Но твой дед… настоящий деспот… распорядился по-своему, женив сына на твоей матери. Он пообещал оставить все наследство нищим, если сын пойдет против его воли… Твой papa, не имея тогда ничего за душой, сдался в конце концов… Я не смогла смириться с подобным решением и уехала вместе с родными во Францию, где вскоре вышла замуж.

После этого признания я поняла, почему мама не хотела обращаться к родственнице отца за поддержкой, когда мы оказались в бедственном положении. Теперь все вставало на свои места.

– Что ж, уже темнеет, – направляясь к двери, сказала я. – А мне еще надобно найти ночлег.

– Ты нашла его, девочка, – тяжело поднимаясь с кресла и подходя ко мне, ответила тётя. – Здесь отныне твой дом и здесь теперь твоя новая семья. У меня скверный характер, предупреждаю, но уж какой есть. Останешься жить со сварливой тёткой?

Вместо ответа я бросилась ей на шею и расплакалась. После долгих скитаний я обрела наконец тихую гавань, а в лице Натальи Ивановны еще и друга.

Наши дни потекли своим чередом. Мы ходили гулять, читали книги, много разговаривали о литературе, искусстве, новом жанре – кино, посещали театры, модисток, киносалоны, ходили по музеям, ресторанам и модным магазинам. Несмотря на то что тётушка (так она просила себя называть) была довольно грузной, она находила в себе силы ходить вместе со мной по разным интересным местам. Каждый божий день я открывала для себя что-то новое, необычное, чарующее. Признаться, в ту пору, после всех тягот и невзгод, свалившихся на мою голову, я впервые наслаждалась жизнью.

Так прошел месяц, за ним другой. Безусловно, я не хотела сидеть на шее у тётушки, и в один прекрасный солнечный день, когда мы сидели на скамейке Люксембургского сада, я осторожно завела такой разговор:

– Тётушка, мне хотелось бы поговорить с вами, обсудить одно обстоятельство.

– Что случилось, девочка? – нахмурившись, ответила она.

Она продолжала называть меня так, как и в первую нашу встречу.

– Тётушка, – немного замявшись, отозвалась я, – вот уже два месяца, как я живу у вас.

– И что? Тебя что-то не устраивает? Я слишком давлю на тебя?

– О, что вы! – всплеснула руками я. – Как вы можете так говорить? Я каждый день молю за вас Господа, чтобы он дал вам сил… Однако…

– Что «однако»? – Тётя строго поглядела на меня, не понимая, куда я клоню.

– Пришло время подумать о том, чтобы найти мне работу. Я не могу жить за чужой счет. Мне кажется, это неправильно. Вот я и решила спросить у вас разрешения. Вы не против?

– Какая же ты чужая? Ты – моя племянница и единственная наследница. Какие глупости ты говоришь! – отмахнулась от меня тётушка. – Я уж подумала, что произошло что-то серьезное. Полно! Не стоит затевать пустой разговор. Муж оставил мне достаточно денег, чтобы хватило не только на меня, но и на тебя.

– Тем не менее аморально с моей стороны пользоваться вашей добротой, – пытаясь доказать свою правоту, парировала я. – Это ваши деньги. Вы кормите меня, поите, одеваете. Благодаря вам я стала первой модницей Парижа.

– Деточка, – впервые со времени нашего знакомства ласково обратилась ко мне тётя, – а кого мне еще баловать? Мужа у меня нет, детей тоже. Я бесконечно благодарна Богу за то, что Он привел тебя в мой дом. Ты скрашиваешь мои последние дни.

– Тётушка, не говорите так! – взяв ее за руку, ответила я. – За мою короткую жизнь я повидала уже столько смертей, что…

– Хорошо, – прервала меня тётя и поменяла тему разговора: – Допустим, я дам согласие на то, чтобы ты начала работать. Чем бы ты хотела заниматься?

– Я?.. – немного растерявшись, переспросила я. – За четыре года кем я только не работала.

– Да, ты рассказывала мне, девочка, но я считаю, что больше нет никакой необходимости выполнять черную работу. Ты согласна со мной?

– Бесспорно, тётушка, тут вы правы… Возможно, я бы пошла ученицей в мастерскую модистки.

– Что? – возмутилась Наталья Ивановна, побагровев. – Никогда! Никогда дочь моего кузена не будет выставлять напоказ свои прелести.

– Но, тётушка! Это же не обязательно.

– И слушать не желаю… Я и так сгораю от стыда всякий раз, когда вижу на афишах дочку моей старой знакомой по Санкт-Петербургу, которая снимается в… как называется… рекламе чулок. Публично демонстрировать свои ноги! Позор!

– Вы говорите о той девушке с яркой внешностью?

– Да, о ней… И куда ее мать смотрит?

– А вы давно не встречались с вашей знакомой? – задала я вопрос. – Она осталась в России?

– Нет, вот уже пару лет графиня живет в Париже.

– И вы ни разу не увиделись с ней? – изумилась я. – Но почему?

– Я не поддерживаю отношений с эмигрантами, девочка, – поджав губы, надменно произнесла тётя, – и тебе не советую.

В самом деле, за все время моего пребывания у тёти нас не навестил ни один русский. Да и мы встречались только с французскими друзьями тётушки. Исключение составляла княгиня Трубецкая, открывшая дом моды «Тао», который мы часто посещали. Однажды во время откровенного разговора я спросила:

– Тётушка, а почему вы недолюбливаете русских?

– Что за ерунду ты говоришь, девочка? – возмутилась та. – Кто тебе сказал подобную глупость?

– Просто я вижу, как вы меняетесь в лице, когда мы садимся в такси, которым управляет русский.

– Тебе так только кажется, – ушла от ответа тётя.

– Это происходит не только в такси. У княгини Трубецкой, например. Вы всегда делаете вид, что не понимаете посетителей, если они говорят по-русски.

– Хорошо, – сдалась она наконец, – я не буду разуверять тебя в этом, ты права. Да, так оно и есть, я стараюсь избегать встреч с эмигрантами.

– Но разве вы сами…

– Нет, – резко прервала меня тётушка, – я – не беженка. Я не убегала в одном платье из России, бросив все свое имущество. Я добровольно переехала жить в Париж вместе с моими родителями двадцать пять лет назад.

– Вместе с тем чем виноваты эти люди? Они не хотели покидать Родину, обстоятельства вынудили их отказаться от России!

– «Эти люди», как ты выразилась, должны бы не разглагольствовать о фантасмагории революции или о горькой судьбе их многострадальной страны, сидя здесь, в Париже, в дешевых пансионатах или третьеразрядных гостиницах, а отвоевывать право на существование там, в России. Они обязаны были не бежать, а бороться, с оружием в руках защищая Родину от большевистского террора. Эти словоблуды повинны в появлении той заразы, что охватила всю страну. А чем пустомели занимались? Дискутировали? Спорили, кто из них больше любит Россию? Одни разграбили ее, другие пропили, а третьи, так называемая интеллигенция, и вовсе предпочли не вмешиваться в политику, а отсидеться дома. Зато теперь они такие храбрые, такие сильные, такие смелые. Рвутся освободить страну… а как? Как выкорчевать то, что уже дало глубокие корни?..

Тётя разошлась не на шутку, и мне стоило большого труда успокоить ее, тем более что врач запретил ей волноваться.

Во всяком случае, из сказанных ею слов я поняла, что больше всего тётушка ненавидит беженцев из-за снобизма, которым была заражена бо́льшая часть эмигрантов, привыкших на родине повелевать, а здесь оставшихся не у дел. Графские и княжеские титулы для французов ничего не значили, если в твоем кошельке не было ни су, в кармане зияла огромная дыра, а ботинки не чищены.

И тут произошла встреча, которая заставила мой корабль опять пуститься в плавание по бушующему морю. И из этого плавания мне уже не суждено было вернуться обратно.