Поезд тянулся очень медленно. Пейзаж за окном не отличался разнообразием: запорошенные снегом поля с пожухлой травой, темные стволы деревьев, заброшенные дачи и усадьбы с разбитыми окнами, покосившиеся заборы да пепелища, ибо не всем барским домам было суждено пережить волну народного гнева. Кругом ни души. Полное запустение и безлюдье.

Но по мере того как мы отдалялись от Москвы, картинка постепенно оживлялась. Это окрыляло, придавая сил.

– Ничего, деточка, – похлопывая меня по руке, приговаривала Прасковья. – Все образуется. Доберемся до вашей тёти, все несчастья и закончатся.

– Закончатся ли?.. – покачивая головой, с сомнением отвечала я. – А вдруг папина родственница уже уехала оттуда, вдруг не захочет видеть меня? Что тогда?

– А вы не думайте о плохом. Чай, обойдется. На все воля Божья. Надобно верить в Него. Он – наш заступник.

– А что же Он не заступился за меня тогда? Той ночью? Почему не спас Николя?

– Испытания послал, – назидательным тоном отозвалась няня. – Вашу стойкость проверял.

– Ах, если бы, – пробормотала я, отворачиваясь к окну.

Комок опять подступил к горлу, а набежавшие слезы застилали глаза.

– Не теряйте надежды, дочка. Вы – сильная… Ох, зябко тут, – поежившись, вымолвила она. – Сейчас станция будет, пойду за кипятком. Покушать вам надобно, вишь, как исхудала. Да и я с вами чайку попью.

Так, за разговорами, и прошла наша поездка. Вспоминая то путешествие, я могу с уверенностью сказать, что оно было самым приятным и легким из всех, какие мне предстояло совершить, невзирая на холод, тесноту и неопределенность. Няня постоянно отвлекала меня от мрачных мыслей, поддерживала, кормила, делясь последним куском. Но настало время, когда пришел мой черед подбадривать ее.

Случились эти грустные события через две недели после прибытия в Одессу. Город, несмотря на дождливую погоду и пронизывающий холодный ветер, встретил нас доброжелательно. Жизнь в нем текла точно так же, как при старом режиме. Да, отголоски революции долетали и сюда, но все равно город продолжал жить с прежней непринужденностью и легкостью.

Нам повезло: уже на следующий день мы смогли найти капитана небольшого торгового судна, который согласился отвезти нас в Константинополь. Да и плата за проезд оказалась умеренной – золотая цепочка с кулоном. Обменяв у старого еврея серьги моей прабабушки на неплохую сумму денег (часть, по его совету, мы взяли в керенках, часть – в лирах и пиастрах), мы направились в небольшую гостиницу, где и провели остаток дня. Когда на следующее утро я в сопровождении Прасковьи пришла в порт к назначенному времени, то выяснилось, что помимо нас на судне, не предназначенном для перевозки людей, оказалось еще около ста человек. А поскольку капитан наотрез отказался возвращать полученную плату за проезд, то ничего не оставалось, как погрузиться вместе с другими пассажирами на корабль.

Трудно описать словами те кошмарные условия, в которых мы очутились, попав на торговое судно. Несчастных пассажиров поместили в грязном отсеке, в котором обычно перевозили товар. Наскоро сколоченные топчаны служили плохой заменой кроватям, а полутемное непроветриваемое и неотапливаемое помещение походило более на тюрьму в подземелье, чем на обещанные капитаном «уютные каюты».

«Нас везут так же, как раньше везли рабов на плантации, – думала я, вглядываясь в хмурые лица своих несчастных попутчиков. – Еще бы кандалы, и тогда было бы полное сходство».

Ноябрьское море штормило. Судно, переполненное людьми, двигалось со скоростью всего несколько узлов. Запасы продовольствия, а главное, воды, закончились через два дня. Голод и жажда стали овладевать измученными качкой и теснотой людьми. На третьи сутки путешествия заболела моя старая няня, а еще через сутки она скоропостижно умерла у меня на руках. Я потеряла последнего человека, который хоть как-то связывал меня с моим прошлым. Не осталось ничего! Лишь одиночество и опустошённость. Мне казалось, что я и наш корабль даже в чем-то схожи между собой: мы оба находились в открытом море во власти бушующих волн. «Обретет ли он тихую гавань? Не поглотит ли пучина утлое суденышко? Сможет ли оно устоять перед натиском бед, обрушившихся на него? – эти мысли преследовали меня всю ночь, когда я сидела у изголовья мертвой женщины и нежно гладила ее по голове. – А я?.. Я смогу устоять? Не сломаюсь? Удержусь ли на плаву? Впрочем… Стоит ли бороться или лучше сдаться?»

На следующее утро, когда ветер немного поутих, в море спустили Прасковью и еще нескольких человек. Когда над ней сомкнулись воды, я поклялась няне, что никто не сломает меня и я дойду до цели любой ценой. «Дочка, ты все сможешь, – услышала я голос Прасковьи, которая как будто бы отвечала мне. – Не сдавайся! Я, твои родные всегда будем рядом».

После первых похорон на судне воцарились страх и смерть. Если в первые дни пассажиры поддерживали и подбадривали друг друга, то теперь они замкнулись, погрузившись в свои невеселые думы. Оскар Уайльд когда-то написал: «Нет ничего тягостней мучительной неизвестности». В детстве, читая роман «Портрет Дориана Грея», я в силу своего возраста и наивности не могла понять смысл сказанных автором слов. Но теперь, сидя в мрачном отсеке среди чужих людей, я в полной мере осознала их справедливость. С тревогой наблюдала я за окружавшими меня людьми. В тот страшный час я не знала, наступит ли для нас завтра. А если и наступит, то каким оно будет?

– Сколько мы будем еще стоять на якоре, капитан? – на восьмые сутки нашего плавания услышала я недовольный голос дамы, которая держала за руку маленькую исхудалую девочку. – Мы уже сутки стоим в километре от берега, но так и не пристаем к нему. Почему?

Наши взоры обратились на капитана, стоявшего на мостике. Не могу сказать, что тот был приятным человеком. Его грубые манеры и колкие слова, которые нередко сопровождались бранью (особенно когда он обращался к команде), его свирепый вид делали его похожим на Билли Бонса из романа «Остров сокровищ», прочитанного мною в детстве.

– Откуда ж мне знать, дамочка? – хмыкнул он, попыхивая старой трубкой. – Не я ж командую в порту. Сам черт не разберет, кто сейчас управляет Турцией: то ли англичане, то ли французы, то ли греки…

– Так что же, мы должны находиться на этом корыте до седьмого пришествия? – развел руками тучный человек. – Вы обещали…

– Ничего я не обещал, – рявкнул капитан, сурово зыркнув на толстяка. – Вы хотели добраться до Константинополя… Нате вам, смотрите!

– Но нам не картинка нужна! – возмущенно воскликнула дама. – Наши дети голодают, наши родные умирают…

– Дамочка, а вы что ж, хотите, чтоб мою посудину взял на абордаж военный корабль? Кстати, вон один стоит в сторонке… и охраняет вход в гавань. Так он одним залпом пустит на дно ЭТО КОРЫТО, как вы выразились, вместе с вами и вашими чертовыми детьми.

– К-как вы можете так говорить? – всхлипывая, спросила пожилая женщина. – М-мы столько перенесли, столько вытерпели.

– Сударыня, – более мягким голосом отозвался капитан. – Только из уважения к вашим сединам повторю еще раз: там командую не я, и, как бы мне ни хотелось послать власти в преисподнюю, я вынужден подчиняться их требованиям. Когда дадут разрешение, тогда и пойдем швартоваться. Всем все ясно? – прикрикнул он, обращаясь к стоявшим на палубе пассажирам. – Если кому-то не терпится, то пусть ныряет и добирается до берега вплавь. Может, счастливчика и не подстрелят по пути. Правда, его точно арестуют и сошлют на какие-нибудь острова. Там как раз собирают «добровольцев» на пушечное мясо.

Разразившись саркастическим смехом, он спустился с мостика и направился в свою каюту, показывая тем самым, что разговор окончен.

Людям ничего не оставалось, как только молча вернуться в ненавистный трюм, ставший для нас настоящим острогом. Так прошел еще один длинный день. На следующее утро мы проснулись от каких-то криков. Перепуганные непонятным гвалтом, те, кто еще мог ходить, поднялись на палубу. Наш корабль был окружен фелуками[30], в которых сидел или стоял разношерстный люд.

– Что здесь происходит? – спросил вчерашний тучный господин, вопросительно поглядев на капитана.

– А-а, – протянул тот, с безразличием посмотрев на флотилию, – это местные торговцы. Предлагают еду и питье. Товары можно купить за деньги или обменять на вещи и драгоценности. Так что если не жалко расстаться с какой-нибудь побрякушкой, то давайте, действуйте.

Узнав, что голоду пришел конец, пассажиры воспрянули духом. Ринувшись вниз, они с возбуждением принялись распаковывать свой скарб. К сожалению, имущества было не так много, поскольку капитан при отплытии позволил взять только один небольшой чемодан или узел на человека. Узнав от кэпа, что можно купить еды, я поблагодарила про себя старика еврея, расплатившегося со мной не только керенками, но и лирами с пиастрами. Денег было немного, но на еду и питье хватило с лихвой, еще и осталось.

Купив у турка четыре бублика-симита, жареную рыбу и кувшин с водой, я села в сторонке на уложенные на носу судна канаты и принялась наблюдать за бойкой торговлей (которую, я была уверена, организовал наш капитан, опустивший, разумеется, в карман не одну монету).

Пользуясь безвыходным положением, в котором оказались пассажиры судна, греки и турки действовали бойко и порой нагло. Я видела своими глазами, как за одну маленькую рыбешку, лепешку и пару инжирин вчерашняя почтенная дама отдала бирюзовые серьги. Люди отдавали не то чтобы последнее, но тем не менее расставались с вещами, которые вполне могли бы пригодиться им на берегу. Кредитные билеты, ходившие в ту пору в Крыму, не имели золотого обеспечения, поэтому не принимались торговцами. А других денег – лир, драхм, долларов, фунтов стерлингов или франков – у пассажиров попросту не было.

К вечеру торговля затихла. Опускалась темнота, и фелуки вернулись в порт. В последнюю ночь на корабле пассажиры легли спать сытыми и умиротворенными. Наше временное пристанище уже не казалось таким ужасным, а положение – безнадежным. Мы глядели с надеждой в завтрашний день. Однако… Судьба-злодейка посмеялась над нами в очередной раз.