Нужно ли говорить, с какими трудностями я столкнулась по пути в Париж, где меня тоже ожидала неизвестность? Я проделала тот же путь, что и многие мои соотечественники, не смирившиеся с революцией. Они уезжали, точнее, убегали, оставив зачастую в России не только состояние и имущество, но сердце и душу.

Уезжали не одни лишь аристократы и буржуазия. Оставляла Родину и та интеллигенция, благодаря которой к власти пришел неграмотный, невежественный народ, возглавляемый большевистскими лидерами, теми самыми, что остались не у дел во время мирной Февральской революции, ибо на тот момент находились в ссылке или в тюрьмах. Но они стремились к власти всеми силами, шли по головам доверчивых либералов, беззастенчиво обещая народу любые земные блага, призывая к демократии и свободе. Однако, свергнув Временное правительство, большевики установили военную диктатуру, приведшую к террору. Жестокие вожди призывали народ не только преследовать и убивать тех, кто выступал против вооруженного переворота, но и всех инакомыслящих. Политика невмешательства русской интеллигенции изменила ход истории в России и привела к гражданской войне, когда брат пошел на брата, а отец – на детей.

Не желая быть послушными марионетками в руках новой власти, творческая и научная элита покидала страну, мечтая когда-нибудь вернуться обратно в освобожденную от красного дракона Россию.

– Кати, душечка, ну куда ты поедешь одна? Maman, остановите ее! – схватив меня за руку, воскликнула Сонечка. – Ты разве не помнишь, что произошло с тобой по дороге домой? Сейчас молодым женщинам опасно появляться одним на улице, а ты собираешься пересечь пол-России.

– Софи, дорогая, Катрин знает, что делает, – встряла в разговор Надежда Кирилловна, в душе довольная тем, что в доме станет одним ртом меньше.

Доставать продукты с каждым днем становилось все сложнее и сложнее, поэтому мой отъезд, назначенный на вторник, был как нельзя кстати.

– Papa! – вскричала моя подруга, желая найти поддержку во втором родителе. – Мы не можем выгнать Кати на улицу! Это чудовищно!

– Без сомнений, не можем, – озадаченно потирая переносицу, отозвался Сергей Константинович. – Во всяком случае… Катюша так решила. Мы не вправе не считаться с ее мнением.

– Да как вы не понимаете! – топнув ножкой, закричала Сонечка. – Она уезжает только потому, что вы гоните ее из дома. Как вы ведете себя? Вам должно быть стыдно!

Надежда Кирилловна вспыхнула, пробормотав нечто невразумительное, а Сергей Константинович отвел глаза в сторону, стыдясь своих мыслей: он в самом деле желал избавиться от меня, правда, не говорил об этом открыто.

– Софи, не нужно, дорогая, обвинять родителей, – примирительным тоном ответила я, пытаясь успокоить подругу. – Ты все неправильно поняла.

– Как же, – презрительно передернув плечами, отозвалась она и, пройдя через всю комнату, села на диван и надулась.

– Надежда Кирилловна, Сергей Константинович, – спокойным голосом начала я, – примите мои самые искренние извинения за то, что я стала причиной раздора в вашей семье. Вы столько сделали для нас, и мне неприятно, что из-за меня портятся ваши отношения. Сонечка, милая моя, хорошая, – обратилась я к подруге, – мне поистине лучше уехать. Я не могу смотреть на то, как рушится все, что я любила: кругом хаос, разруха, пожарища. На улицах люди, не имеющие ни образования, ни воспитания, могут спокойно подойти к тебе, чтобы оскорбить, унизить, обобрать до нитки только потому, что у них есть оружие, а значит, есть и сила. Мерзавцы могут ворваться в дом и выкинуть тебя из него. Я… я не хочу жить в стране, где убивают без суда и следствия. Мне никогда не смириться со смертью моего Николя. Слава Богу, папа и мама не дожили до страшных дней, иначе они все равно не пережили бы того дикого ужаса, который вызывает творящееся в стране.

– Катюша, прости, – уронив голову на руки, пробормотал отец Сонечки. – Нам ужасно жаль… Моя дочь права, тебе нельзя ехать одной…

– Так она и не поедет, – прервала его Прасковья. – Неужто же я брошу мою девочку одну? Нет, нет и еще раз нет. Не для того я растила мою дитятку, чтобы дать ей погибнуть во цвете лет!

– Моя дорогая, – бросившись в ее объятия, проговорила я, – да как же я могу рисковать тобой? Дорога предстоит трудная. Кто знает, что ждет нас ТАМ? Ты немолода. Я не прощу себе, если с тобой что-нибудь случится по моей вине.

– Чему быть – того не миновать. Ничего, как-нибудь справимся, – поцеловав меня в щеку, ответила няня.

Как я уже говорила, отъезд был назначен на вторник. После того как большевики пришли к власти, прямое сообщение между Петроградом и Парижем прервалось, причем не только с Парижем. Поэтому добраться до заветного города стало возможно только через Одессу. Оттуда отплывали корабли до Константинополя и далее; если удастся получить французскую визу, то я могла оказаться в городе, в котором меня никто не ждал.

Но одно дело – проложить маршрут на принесенной Сергеем Константиновичем неизвестно откуда взявшейся карте, и совсем другое – проехать по нему. Тогда, склонившись над столом, я и представить себе не могла, с какими трудностями нам придется столкнуться. Если бы я тогда знала, что предстоит пережить, то, скорее всего, просто покорилась бы своей участи и попыталась смириться с положением изгоя в зародившемся новом обществе.

Накануне отъезда никто не спал. Было тревожно на душе, томила неизвестность. «Что ждет нас впереди?» – задавались мы вопросом, но не находили ответа. Прасковья делала потайные карманы в моей одежде и прятала в них доставшиеся от моей прабабки драгоценности; Надежда Кирилловна упаковывала мои нехитрые пожитки и складывала в корзинку еду на первое время; а Сергей Константинович, запершись в кабинете, писал письма знакомым в Одессу, в которых просил приютить нас и оказать содействие. Я и Софи проговорили всю ночь. Кто знал, когда мы теперь встретимся, да и свидимся ли вообще? Вихрь революции и грозная тень гражданской войны могли поглотить каждого из нас в любую минуту.

– Как только появится возможность, напиши мне, – глотая слезы, то и дело повторяла Сонечка. – Я ужасно боюсь за тебя!

– Все будет хорошо, – утешала я ее, не веря, впрочем, своим словам. – Прибудем на место, я сразу пошлю тебе открытку с видом Парижа. А границу откроют, и тогда вы тоже сможете приехать. Будем ходить гулять с тобой в Люксембургский сад, пить кофе с хрустящими круассанами… а я так люблю их, ты же знаешь!

– Да, – всхлипывая, отвечала Софи, – а еще пойдем в театр… в Гранд-опера… Обязательно!

– Несомненно, дорогая, – обняв подругу за плечи и прижимая ее к себе, отозвалась я. – На премьеру какого-нибудь балета или оперы. Да неважно на что, главное – вместе!

Вот так, обнявшись и болтая о пустяках, мы просидели до самого утра.

Сергей Константинович вызвался проводить нас до Курского вокзала, но я запротестовала, догадываясь, что на вокзале будет толчея. Из-за событий в октябре многие стремились покинуть враждебную и голодную Москву и перебраться туда, куда еще не докатилось эхо революции. Кроме того, я опасалась проверки документов. Я ни за что не простила бы себя, если бы по моей вине пострадал отец Сонечки. А тогда любой прилично одетый человек вызывал подозрения у сторонников нового порядка.

Прощание прошло тихо, без эмоций. Только Софи всхлипывала и украдкой утирала глаза платочком. Тоска острой болью пронзила мое сердце, когда я взглянула на мою вторую семью в последний раз, ибо в то мгновение я почувствовала, что мы больше не увидимся.

Через много лет мне удалось добыть сведения о Соне и ее родных. Увы, предчувствия не обманули меня: спустя месяц после нашего отъезда Сергея Константиновича убили на пороге дома. Надежда Кирилловна слегла от горя и вскоре тоже умерла. Следы Сонечки, к несчастью, затерялись в водовороте революции. Я так и не смогла отыскать ее.

До вокзала мы добирались на разбитой телеге, которую еле тянула костлявая кляча. Я старалась не смотреть по сторонам, так как разруха, царившая повсюду, приводила меня в отчаяние. Это была уже не та Москва – город стал чужим и пугал меня. То в одном месте, то в другом виднелись окопы, полуразобранные баррикады, кучи мусора, между которыми мелькали штыки солдат, патрулирующих улицы; дома щерились на улицу заколоченными окнами и разбитыми витринами. На ободранных дверях, столбах и театральных тумбах виднелись плакаты и листовки, призывающие к борьбе против угнетателей. Но исхудавшие люди, которые стояли в бесконечных очередях на холодном ветру в надежде получить кусок хлеба, обращали мало внимания на агитацию. У всех сейчас была только одна задача – выжить и не попасть в революционные жернова.

Ближе к полудню мы наконец-то прибыли на вокзальную площадь, которая, как я и думала, была запружена народом. Чего и кого там только не было: телеги, нагруженные ободранными чемоданами, кошелками и разноцветными узлами; подводы с кричавшими в них чумазыми детьми и стоявшие рядом с ними угрюмые люди с мешками за плечами. Повсюду слышались ругань мужчин и причитания насмерть перепуганных женщин; все толкались, отпихивая друг друга локтями, суетились… Господи! До конца своих дней я не забуду эту картину всеобщей паники. Мне казалось, что мир сошел с ума!

Все рвались в здание вокзала, стремясь сесть в поезд и покинуть враждебную Москву. Люди мечтали уехать туда, где не стреляли и не арестовывали по ночам, где можно было свободно ходить по улицам, не ожидая выстрела в спину, где не нужно было с ночи занимать очередь за хлебом, где тебя не унижали за то, что ты носишь приличное платье и грамотно говоришь. И неважно, куда ехать: в Одессу, Новороссийск или Сибирь, лишь бы подальше от Москвы и Петрограда.

Как бы то ни было, не всем выпадала такая возможность: у входа стояли солдаты и проверяли документы. Многие в те дни лишались не только имущества, но и жизни, ибо после ареста почти никто из них не возвращался домой.

– Внучка моя, солдатик, вну-учка, – услышала я протяжный голос Прасковьи. – Сиротка моя… Одна-одинешенька осталась. Отца на войне убило еще с год назад, а мать в тифозном бараке месяц как умерла… Вот, приехала за ней. Негоже девке одной ездить. Времена-то неспокойные. Бандитов развелось сколько!

– А куды направляетесь, бабуля? – строго спросил солдат, бросив на меня взгляд исподлобья.

– Так ко мне, солдатик, в Тульскую губернию. Деревню Алешню знаешь? Вот туда и путь держим.

– Чаво везете? Вещичек уж больно много, – подозрительно посмотрев на чемодан и два узла, которые держала няня, спросил охранник.

– Так зима скоро, касатик. Обменяла на рынке на сало… последнего поросенка зарезать пришлось, э-эх, а что делать… на одежонку кой-какую внучкам, да хлебца с сахаром прикупила. Вот, – она вытащила из кармана мелочь, – на последнее билетики купим – и домой. Дома-то мал мала меньше… от второй дочки… ждут. Пропусти, солдатик… Ехать пора. Заждались нас уже, чай, волнуются. Небось у самого молодуха с дитём, знаешь, о чем говорю.

Солдат недовольно взглянул на Прасковью и на меня, вслед за этим опять на меня, затем на няню.

– Некогда нам по бабам ходить, – недовольно буркнул он, – дело правое вершить надо.

– Надо, касатик, ох надо, – поддакнула Прасковья. – Кто ж нас еще защитить-то сможет? Дай Бог здоровья и сил, солдатик… На вот, возьми, солдатик, пригодится.

Она протянула ему небольшой кусок сала, который дал нам в дорогу Сергей Константинович.

– Ладно, проходи, старая, – наконец ответил солдат, отдавая нам документы и беря завернутый в тряпку кусок. – Девицу свою держи поближе к юбке. Она хоть и худа больно, да все равно смазливая.

– Что ты наделала? – тихо спросила я няню, отойдя от него. – Во имя чего ты раздаешь нашу еду убийцам, у которых руки по локоть в крови? Мы сами что есть будем?

– Ничего, милая, как-нибудь, – с улыбкой сказала мне Прасковья. – Если бы солдатик задумал обыскать наши узлы и чемодан, то уж и не знаю, чем бы все обернулось. А так только сало. Чай, не помрем.

– Ты – мудрая, – кивнула я ей в знак согласия. – Если бы не ты, то сомневаюсь, что меня бы пропустили.

– Ничего, дочка, все образуется… Пойдем билеты покупать, скоро уж наш поезд.

Здание вокзала, которое я любила еще с детских лет, увы, тоже не устояло перед революционной грозой. Построенное в 1896 году архитектором Николаем Ивановичем Орловым, новое здание Курского вокзала получило тогда восторженные отзывы не только жителей Москвы, но и ее гостей. Вокзал был удобным и просторным, в отличие от его предшественника, Нижегородского вокзала. Двухсветные основные залы перекрывались стеклянными фонарями, которые давали много света и воздуха. Центральную часть украшали две изящные башенки, а над главным входом красовался гигантский двухколонный портик.

На первом этаже располагались пассажирские залы I и II классов, в правой части здания – зал III класса. Что касается второго этажа, то он был отведен под служебные помещения. Позади вокзала были построены три платформы с металлическими навесами от зноя и дождя. Так вокзал выглядел до революции, и таким я запомнила его. Сейчас же в нем царили разруха и запустение. Трудно передать боль, которую я испытывала при виде того, как на глазах рушился мир, что я так любила и который был мне так дорог. Я с грустью смотрела на хаос и разорение. Наверное, именно тогда я поняла, что обратного пути нет. Ничего уже не вернуть и не изменить. Красный дьявол захватил мою несчастную Родину, вцепившись ей в горло цепкими когтями. «Король умер, да здравствует… – мелькнуло у меня в голове. – Да… да здравствует… Вот только что или кто?»