Я не буду подробно описывать путь в Петроград, который занял почти три недели. Тогда я жила, словно в тумане. Мне казалось, что обрушившиеся на меня несчастья – это один страшный и нескончаемый сон, который закончится, как только я открою глаза. Но ужасающая реальность никуда не исчезала.

В доме Зинаиды Никитичны я пряталась почти две недели. После моего побега Сергей Владимирович и его приспешники подняли тревогу и прочесали всю округу: каждый дом, каждый сарай и уголок, каждый кустик в перелеске. Меня схоронили в погребе, о котором знали только члены семьи. Матвеевна не выдала мой секрет; впрочем, она и не могла этого сделать: утром ее нашли мертвой в каморке. О ее смерти я узнала перед самым отъездом.

– Спасибо вам большое, Никифор Матвеевич и Зинаида Никитична, за заботу и тепло. Если бы не вы и та бабушка… надеюсь, что она не пострадала из-за меня…

– Не переживай, дочка… Окаянные ничего от нее не узнали. Умерла сестра в ту же ночь, – ответил пожилой мужчина, приходившийся Матвеевне младшим братом.

– Как? – с испугом поглядела я на него. – Как это произошло?

Мне было бесконечно жаль мою спасительницу. Во всяком случае, утешала я себя, она уже в лучшем мире рядом со своей дорогой дочкой.

– Как, как, – заворчала Никитична. – Стара уже была. Вот как. Давно ее с фонарями на том свете искали.

– А ну-ка, цыц! – прикрикнул на нее муж. – Ты, дочка, не обращай внимания. Не любили они друг друга. Что с них взять? Бабы!.. Пошли, ехать пора.

– Зря вы так, Зинаида Никитична, – остановившись на пороге, сказала я на прощание. – Бабуля очень тепло о вас отзывалась. Мне кажется, вы ей нравились.

– Ну уж… иль правду говоришь?.. А я и не ведала о том, – сокрушенно покачав головой, отозвалась женщина. – Жили до революции словно кошка с собакой… Что ж, раз так, то пусть земля ей будет пухом!..

– Аминь.

– Езжай с Богом, дочка!

По размытой дождями и мокрым снегом дороге обоз с продовольствием для голодающего Петрограда тянулся очень медленно. То и дело приходилось слезать с завязшей в грязи телеги и толкать ее, помогая ледащим лошадкам. Было зябко из-за постоянно моросившего дождя, то и дело переходившего в снег. Но сырость была не единственной бедой, преследовавшей обоз во время пути. Телеги постоянно ломались, лошади, выбившись из сил, падали, а измотанные непосильной работой крестьяне валились с ног от усталости. Все, животные и люди, голодали. Когда я вспоминаю о том путешествии, то не могу понять: было ли оно в действительности или только привиделось?

Мы прибыли в Петроград в начале декабря. Вести о новой революции и свержении Временного правительства, отголосками долетавшие до нас во время пути, подтвердились. Это подкосило меня, ибо я устремлялась в столицу только для того, чтобы оказаться под покровительством Александра Федоровича, отправившего Николя и меня в злосчастную поездку по губерниям, вернуться из которой суждено было только мне. Я была уверена, что Керенский не откажется помочь мне. Теперь же выходило, что ему самому необходимо искать убежище. «Господи! Что же делать? Куда мне идти? – думала я, распрощавшись с моими попутчиками. – Идти домой? Но там наверняка уже хозяйничают другие. Тогда куда? Господи! Мир сошел с ума! Куда ты катишься, Россия? Обретут ли твои жители когда-нибудь покой? Что ждет нас впереди?» – с ужасом оглядываясь по сторонам, задавалась я вопросом.

А на улицах царил хаос. То в одном месте, то в другом раздавались одиночные выстрелы. Разбитые витрины магазинов (особенно винных) зияли черной пустотой, многие дома были разорены и разрушены, а их хозяева, те, кому не удалось скрыться или уехать, были убиты. На улицах, заваленных мусором: битым стеклом, обгоревшей мебелью, искореженной утварью, – нередко можно было увидеть и трупы, которые некому было хоронить. Большинство людей боялись выходить на улицы. А те, кто все же осмеливался покинуть дом, опасливо озирались по сторонам, стараясь скрыться от посторонних глаз как можно скорее.

После новой революции общество разделилось на два противоборствующих лагеря: одни с отчаянием наблюдали за катастрофой, затягивающей их в бездну, другие же, опьяненные победой, с надеждой смотрели в светлое будущее. Что касается меня, то я пока вообще не понимала, что происходит. Рухнул старый мир, и на смену ему пришло нечто неведомое, страшное и беспощадное. Оно пугало меня. Я не знала, куда мне пойти, где приклонить голову. В городе всё изменилось и все изменились.

Так, скитаясь от дома к дому, я дошла до вокзала. Глядя на суматоху вокруг него, я вдруг почувствовала себя такой несчастной и одинокой! Сев на гору каких-то ящиков, я тихо заплакала, время от времени вытирая грязной рукой слезы.

– Чу! Ты что тут делаешь? – услышала я голос. – Андрюха, смотри, что за чудо-юдо!

– Ты чья будешь-то? А, дочка? – подойдя ко мне, спросил старый солдат, одетый в рваную шинель и пахучие валенки. – Никак заблудилась?

– Н-нет, – испуганно покосившись, отвечала я.

– Да ты не пужайся! – весело отозвался первый мужичок. – Не обидим. На вот, ешь!

Он протянул мне кусок хлеба.

– Да бери, дуреха, – вкладывая его мне в руки, сказал он. – Поешь, а то одни глазюки и остались.

– Куда путь держишь? – задал вопрос солдат, не обращая внимания на балагурство товарища.

– В… в Москву… Никого не осталось… а т-там живут дальние родственники, – соврала я.

– Так что тут-то сидишь? Надо на вокзал идти, а ты тут… Глядишь, и поезд пропустишь.

– Не на что ехать… деньги украли, – опустив голову, откликнулась я.

Мне было стыдно смотреть в глаза людям, проявившим ко мне сострадание.

– Чу! Так не беда… мы тоже туда едем. Домой с фронта. Все, отвоевали свое… Поедешь с нами? Втроем веселее будет, а, Андрюха?

– Ну так что, поедешь? – внимательно поглядев на меня, спросил солдат.

– Да ты не бойся, не тронем, – вторил ему товарищ.

– Х-хорошо, – еле выговорила я и улыбнулась.

Так, в компании весельчака и балагура Василия Михайловича и его товарища Андрея Никитича, и прошел мой путь до Москвы. Мы расстались на вокзале. Они долго не хотели меня отпускать, видимо догадавшись, что я солгала и идти дальше мне некуда. Но я наотрез отказалась от их помощи.

– Ну, тогда удачи тебе, дочка, – похлопав меня по спине, проговорил пожилой солдат. – Не вешай нос, все образуется. Вот увидишь… Прощай!

Москва мало чем отличалась от Петрограда: те же разрушенные дома, те же разграбленные и сожжённые магазины, те же баррикады на улицах, те же патрули. «Вот ты и в Москве, – сказала я себе. – И что дальше? Куда идти? Что делать?»

И тут я вспомнила о Сонечке. Ее семья оставалась в городе до нашего отъезда в Петроград, потому что отец подруги наотрез отказался оставлять свое имущество на разграбление, как он выразился, «бандитам». «Только бы они не уехали, только бы остались в городе», – словно заклинание, повторяла я, при этом желая, чтобы они оказались как можно дальше от здешних безобразий.

– Кого это еще несет? – услышала я за дверью знакомый ворчливый голос моей няни.

Дверь слегка приоткрылась, и из-за нее показалось родное морщинистое лицо.

– Прасковья, голубушка! – воскликнула я со слезами на глазах. – Неужели это ты? Как ты тут очутилась?

– Батюшки-светы! – ахнула няня, отворив дверь нараспашку. – Катерина Алексеевна! Да вы ли это? Да что вы тут на сквозняке стоите в таком дрянном шугае… и где вы такие обноски-то взяли… Ох, видела бы вас сейчас ваша матушка. О-хо-хо…

Закрыв за мной дверь, Прасковья ввела меня в полутемную комнату.

– Голубушка, а как же ты оказалась здесь? – не скрывая удивления, все спрашивала я, следуя за женщиной. – Что стало с нашей квартирой?

– Нету ее. Ничегошеньки не сохранилось… Пришли как-то ночью люди, по-военному одетые. О муже вашем спрашивали. Все допытывались: куда-де да для какой цели отправился? А что с меня возьмешь-то, с дуры? Я немой прикинулась, неграмотной. Потолкались они, потолкались… Вещички ваши все перебрали да забрали многое.

– Как? И шкатулку мамину? – с испугом спросила я.

– Не-ет, этого добра им не досталось. Все здесь, сберегла я. Знала, что вернетесь рано или поздно. Сердцем чуяла!

– Так как же ты все-таки тут оказалась? – все допытывалась я.

– Поутру, собрав весь оставшийся скарб, подалась я в деревню.

– В деревню? Для чего?

– А куда было еще идти? В городах голодно. Магазины разграблены, многие сожжены. Вон у Сергея Константиновича все лавки разорены: что не уничтожил пожар, то разбили и разворовали мародёры. Многие тогда подались подальше от Москвы.

– Так они уехали?

– Да куда? Сейчас опасно даже на улицу выходить. Не ровен час столкнешься с патрулем и тогда бед не оберешься. Всех франтов, буржуев, аристократов без суда и следствия… расстрел!

– Бог мой! Да что же это творится? – всплеснула руками я. – Но ты-то как оказалась в их доме?

– Так я вернулась в город, Катерина Алексеевна, – ласково поглядев на меня, ответила няня. – Больно переживала я за вас. Знала, что вернетесь, и вот ведь сердце не обмануло меня. А идти-то было некуда, квартиру нашу уже заняли, я и пришла сюда. Сергей Константинович приютил меня. Век доброты его не забуду…

– Кати! Душечка! – услышала я голос подруги. – Господи! Мы уж боялись, что не увидим тебя больше. Откуда ты? И… что на тебе надето? Где Николя? Его арестовали?

– Дорогая, – прервал Сонечкины речи отец, сурово посмотрев на дочь, – ты задаешь слишком много вопросов. Дай нашей гостье прийти в себя, согреться… Катюша, пожалуйста, садись поближе к печке. Совсем продрогла…

– Добрый вечер, – поздоровалась я со всеми присутствующими, обведя их взглядом. – Спасибо. По правде говоря, я на самом деле очень замерзла.

– Прасковья, – приказал Сергей Константинович, – найди Катюше что-нибудь из одежды да на стол накрой… Ты уж не суди строго, не до яств сейчас. Отобедаем тем, что осталось.

– А у кого сейчас густо? – покачала я головой.

– Это да… видимо, у тех, кто и устроил всю эту неразбериху…

Обед прошел в полной тишине. Даже мать Сони, славившаяся своей словоохотливостью, ела молча, угрюмо уставившись в тарелку. Моя подруга то и дело бросала на меня красноречивые взгляды. Ей очень хотелось узнать о моих «приключениях», но тем не менее она не решалась нарушить царившее за столом молчание. Наконец отец Сони оторвал взгляд от газеты, которую читал, и, отбросив ее в сторону, поглядел на меня:

– Значит, ты приехала из Петрограда одна, без мужа? Николай, видимо, остался в одной из губерний, чтобы собрать силы и дать отпор большевикам? Керенский отдал именно такое распоряжение?

– К чему теперь тайны? Да, именно так, – кивнула я. – Николя получил тайное послание от Александра Федоровича, в котором был четко расписан план действия на случай новых волнений, препятствующих проведению выборов в Учредительное собрание. Несмотря на расхождения во взглядах по некоторым вопросам, почти все председатели губернских управ согласились поддержать реформы Временного правительства. Страх перед «красной заразой», поразившей общество, сплотил враждующие стороны.

– К несчастью, слишком поздно они осознали серьезность угрозы со стороны большевиков и их лидеров. Все общество охвачено эпидемией чумы, которая без разбора: кто прав, кто виноват, – убивает всех, кто попадется на ее пути. Какое-то всеобщее безумие, единовременное помешательство! И если в ближайшее время Керенский не возьмет…

– Боюсь, что уже не возьмет, Сергей Константинович, – печально проговорила я. – Не думаю, что нам стоит надеяться на счастливое избавление от красного дьявола.

– Но твой муж…

– Его убили… ночью на станции… чуть больше месяца назад, когда мы возвращались из Псковской губернии в Петроград. Несколько пьяных солдат с изувером-начальником расстреляли его на моих глазах, бросив труп на съедение голодным собакам.

В комнате раздались сдавленные крики, мои друзья с ужасом уставились на меня, а в соседней комнате послышался звон разбитой посуды.

– А ты… что случилось потом с тобой, дитя мое? – тихо спросил отец Сони. – Как тебе удалось вырваться из лап мучителей? Вряд ли они просто так отпустили тебя.

– Да, вы правы… Найдя документы, адресованные Керенскому, они, несомненно, решили добиться от меня правды… любой ценой, – через недолгую паузу добавила я. – На мое счастье, если уместно так выразиться, я сильно ударилась головой и долгое время находилась без сознания.

– А что случилось потом? – осипшим от волнения голосом спросила подруга.

Помолчав и собравшись с духом, я, не скрывая ничего, поведала в мельчайших подробностях о моих злоключениях и о чудесном спасении. Не прерывая моего рассказа, семья подруги и няня слушали меня, затаив дыхание.

– Ах ты, моя бедная деточка, – вытирая набежавшие слезы, проговорила Прасковья. – Сколько же бед пало на твою юную головушку.

– Ох, как это ужасно, – всплеснула руками Надежда Кирилловна, мать Сонечки, в конце повествования. – Какие же негодяи! И вот такие бессовестные люди захватили власть! Что с нами будет? Ты уже видела, дорогая, ЧТО они сотворили с нашим городом? Все разрушено, сожжено, поломано. Магазины разграблены… Мадам Ленуар… Софи, Кати, вы же знаете самую модную модистку в Москве… так вот, ее салон полностью разворован бандитами в шинелях. А она сама еле ноги унесла. И то только потому, что за полчаса до их прихода Мари покинула мастерскую и поехала к госпоже Гончаровой на примерку свадебного платья, хотя в нынешних условиях о какой свадьбе может идти речь… Вы не знаете разве Ирэн Гончарову? О, mademoiselle такая очаровательная. В прошлом году на балу у князя Васильчикова о ней только и говорили. О ней, о ее великолепном колье и о приданом… Сумма, я вам скажу, невероятная, небывалая. Один миллион! Представьте себе!.. Нет? Не помните? Странно! Она живет…

– Прекратите болтать всякую чепуху! – стукнув по столу кулаком, проговорил Сергей Константинович. – Россия погибает, мир, уклад полностью меняется, да наша жизнь висит на волоске, а вы разглагольствуете о колье и приданом!

Надежда Кирилловна поджала губы и, встав из-за стола, подошла к дивану. Взяв в руки вышивку, женщина с обиженным видом села и принялась за рукоделие.

– Вот так-то лучше, – буркнул Сергей Константинович, выходивший из себя всякий раз, когда его жена начинала нести околесицу.

– Душечка! – обняв меня за плечи, пролепетала пораженная моим рассказом Сонечка. – Сколько же тебе пришлось пережить за такой короткий период. К тому же эти грубые люди… они хуже варваров. Я представляю, как тебе было тяжело переносить их общество в течение трех недель.

– О ком ты? – недоуменно поглядев на подругу, спросила я.

– Я говорю о крестьянах, с которыми ты была вынуждена делить еду и кров. Не знаю, смогла бы я так, как ты?

– Уверен, что спесь сошла бы с тебя быстро, если бы такие испытания выпали на твою долю, – хмуро произнес Сергей Константинович, недовольно поглядев на дочь. – И что ты собираешься теперь делать, Катюша? – спросил он меня, немного подумав. – Куда направишься?

– Она останется с нами! – воскликнула Сонечка, обнимая меня еще крепче. – Никуда Кати не пойдет, а будет жить с нами, не правда ли, душечка?

Взглянув на помрачневшего отца подруги, я поняла, что перспектива кормить еще один лишний рот ему не особо по душе.

– Но, Софи, – вклинилась Надежда Кирилловна, – я уверена, что у Кати совсем другие планы. Это ведь так?

– Да-да, – чуть помедлив с ответом, отозвалась я. – Вне всякого сомнения… простите, я очень устала. Позвольте мне покинуть вас.

Пожелав всем спокойной ночи, я отправилась в малюсенькую комнатку, освобожденную ушедшей спать в коридор няней. Закрыв за собой дверь, я села на кровать и задумалась.

«Что же мне делать теперь? Здесь я нежеланный гость и понимаю это, хотя надеялась найти тут пристанище. Вместе с тем я не могу осуждать их. Кто знает, как бы я поступила в подобной ситуации: голод, безденежье и безнадежность. И все же: куда мне идти? Что делать?»

Было ясно, что идти мне некуда. Мать умерла, мужа убили, дом отобрали, а в квартире теперь живут чужие люди. Денег нет, работы тоже. Полная безысходность! Меня охватило такое отчаяние, что я упала на кровать и горько заплакала.

«Господи!.. Умоляю тебя, Господи, услышь меня! Помоги мне! Не оставь рабу твою грешную! Дай сил, чтобы преодолеть все трудности, которые встали на моем пути; дай разума, чтобы найти выход из сложившейся ситуации; дай мужества, чтобы не опустить руки и продолжать бороться; и дай смирения, чтобы не потерять веры в тебя… Господи!»

Наплакавшись, я впала в забытье. Всю ночь мне снились то солдаты, идущие ровным строем по Невскому проспекту, отбивавшие мерный шаг, то мчащийся поезд с наглухо закрытыми окнами, то улыбающаяся Матвеевна, то человек в кожанке, с ухмылкой смотревший на меня.

Проснулась я далеко за полдень. Никто не осмелился разбудить меня, понимая, сколько мне пришлось перенести. Приведя себя в порядок, я вышла из комнатки и проследовала в гостиную, где нашла всю семью в сборе. Софи читала, сидя в кресле поодаль от камина, Надежда Кирилловна раскладывала вышивки, убирая ненужные в шкатулку, а Сергей Константинович просматривал документы.

– А, соня, проснулась? – оторвав взгляд от бумаг, приветливо проговорил отец Сонечки. – Прасковья! Принеси сюда чай и хлеб с вареньем. Катюше поесть надо… Как спалось? Увы, пуховые перины остались в прошлом, так что…

– Все замечательно, – заверила я Сергея Константиновича. – В последнее время мне приходилось спать даже на голых досках, так что кровать Прасковьи – это королевское ложе.

– Что ж, – усмехнулся мой собеседник, – тогда хорошо… Знаешь, мы не закончили наш разговор вчера… мы говорили о твоих планах.

– Не волнуйтесь, я не задержусь у вас надолго, – перебила я главу семейства. – У меня было время обо всем подумать.

– Дорогая, мы не выгоняем тебя, – ласково вымолвила Надежда Кирилловна, – погости еще немного…

– Нет, душечка! – бросив книгу на диван, затараторила Софи. – Ты никуда не пойдешь! Слышишь? Да вы что, с ума сошли? Куда она пойдет? У нее никого, кроме нас, нет. Papa! Maman! Почему вы молчите?

Увидев растерянность на лицах родителей подруги, я проговорила как можно непринужденнее:

– Сонечка, ты ошибаешься. У меня еще осталась тётя, которая живет в Париже. Так что в самое ближайшее время я отправлюсь к ней. Уверена, она примет меня с огромной радостью… Кстати, мама уже писала ей незадолго до смерти, и тётя даже прислала приглашение посетить ее на Рождество. Так что если я потороплюсь, то успею к праздничному столу.

Конечно же, я солгала. Никакой тёти у меня там не было. Да, в Париже жила дальняя родственница моего отца, которую мама видела всего один раз в жизни. Но, разумеется, написать ей матушка не решилась даже тогда, когда наше положение стало особенно сложным. Но говорить об этом людям, приютившим меня на время, я не хотела, так же как и сидеть у них на шее. Поэтому утром, лежа в кровати, я обдумывала дальнейшую жизнь и приняла единственно правильное (как мне тогда казалось) решение: отправиться в Париж, чего бы мне это ни стоило!